Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


ЮРИЙ КАЗАРИН


Экос


Я выхожу из книги на улицу. Во двор. В заснеженный сад. Выхожу оглохший и ослепший. Выхожу — как из музыки. Словно в долгой темноте кто-то с неба долго светил мне фонариком в лицо, в глаза — и глубже, время от времени выключая свет, чтобы иногда выходить на улицу.
Зима — это тишина. Даже птицы над кормушкой-кормушечкой-кормушичем молчат. Изредка снегирь дохнет во флейту-флейточку, то бишь в плотный от платиново-хрустальной пороши воздух. Воздух всегда флейта, если рядом снегирь... Я развожу костерок, и мы сидим рядом с ним и над ним одновременно — и молчим. Под навесик, где дрожит и отмахивается пламенем от мороза костерок, по одному приходят, поджимая лапки (поочередно по одной), три котенка-подростка (Оля, Саша и Лёва — так мы их зовем). В октябре соседская кошка Лиза (имя ей дано моей женой; думаю, ее зовут еще как-то — везде, во всех дворах, где ее подкармливают — толстую, пятицветную и чрезвычайно умную) — Лиза рыжеватая — привела к нам, к дому нашему, трех своих котят — рыжего, серую и белого: двух парнишек и одну девушку. Юные кошки совсем дикие, в руки не даются, шипят и все такое. Устроили им под домом берложку из тулупа и шубы — ну, и кормим. Едой, которой они не знали никогда (мясом, колбасой и вискасом). Сидим впятером у костра и молчим — слушаем то, что звучит в нас (во мне — Табачников [гитара]; в Кире — Sting; в кошках — голод, страх и любовь).
Музыка. Музыка ничего со мной не делает — она делает меня мной. Музыка ничего не говорит — она говорит меня. Музыка не влияет на меня — она меня являет. Я не воспринимаю косметологический слой музыки, словес
ности, цивилизации: если моя музыка живет во мне глубоко, то внешняя музыка обволакивает нас многими слоями: неплотными, случайными и, наоборот, густыми, почти твердыми, но податливыми, когда их коснешься душой. Эмоциональность здесь — во глубине — не работает. Пресловутая психологичность с истерикой и сантиментами здесь не работают. Здесь происходит что-то другое.
Чем дисгармоничнее гармония бытия — тем сильнее (но — не слышнее) музыка: я живу сейчас в книге, которую пишу; точнее — записываю, сначала думаю книгу, переживаю ее, страдаю ее, мучаюсь в ней, а потом — перо и бумага. Думаешь-пишешь ее непрерывно, даже во сне. Одним словом, с ума, так сказать, сходишь. Сходишь с ума прямо в семантику, в концептосферу и музыку книги. Музыка такая покоя не дает. Напряжение страшное, как в окопе перед артналетом. А тут еще и котята подоспели: переживаешь за них — они ведь дикие и дурные, но нас уже знают, а кошечка уже и в руки дается, а вот парни — нет, они так бочком, бочком — и сбрызгиваются то на крыльцо большое, деревянное, то под крыльцо — и дальше, под дом — в гнездо свое овчинно-шубенное. В дом не идут — дикари, но и не уходят со двора — прижились, и я, как дурак, (можно и без запятых) — переживаю за них (раз в неделю еду в Екб или в больничку), но шесть дней я или мы оба с Кирой присматриваем за кошкодромом, кормим, организовываем "фигурные котования", "котовасии", чтобы не случались "икоты", "котоклизмы" и "котострофы". Забооота... Вот такая вот гармония дисгармонии — и наоборот. И музыка теперь иная — добрее и тревожнее.

А. Кушнер

Домой вернувшись, рассказала,
Что от Садовой до вокзала
Слепая девушка с тобой
Сидела рядом.
Замолчала.
Рассказ тяжелый и скупой.
И не рассказ, а сообщенье.
И никакого уточненья,
И поясненья не нужны.
И никакие сновиденья
В сравненьи с этим не страшны.
Какие призраки, фантомы?
Какие ужасы, надломы?
Каких сценических затей
Ценить находки и приемы,
Когда в троллейбусе страшней?

Зима слепит — холодом и голодом. Любовь притупляется. И волки заходят под утро в деревни, спящие на берегах Чусовой, — и режут все животно-живое: кошек, собак, баранов, высунувшихся из сараек. Слепые волки убивают слепых и слабых. Слепота убивает слепоту и прозревает в жизнь — вот гармония теплого, горячего, кровного и кровавого, сливающихся в незрячую от зимы жизнь. Дикую жизнь в диком мире живых существ... Сейчас в деревне, особенно на околицах ее, — страшней: слепые взыскуют — сквозь слепоту — слепых.
Вот такая вот музыка... Слушаю — в доме — Вивальди: учусь множественным финалам, когда дискретная кода вдруг трижды и более того (есть и пятифинальные вещи, например, "Июнь" из "Сезонов") крупнеет, мощнеет и поднимается, захватывая с собой все-все-все — по вертикали — вверх, выше высоты, слепее слепоты и немее немоты. И ты уже там, где скоро будешь всегда, ты успокаиваешься, озираешься и прислушиваешься — и вдруг: виолончель! И жизнь — отлегла от сердца. И душа скорее жизни уходит, уходит, уходит — с тобой и без тебя, и это уже не имеет никакого значения: все уже произошло — музыка и поэзия соединились. Всё.

В. Ходасевич

Перешагни, перескочи,
Перелети, пере-что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи.
Сам затерял — теперь ищи.

Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.

И — перешагнул, и перепрыгнул, перемахнул. И — оказался там, где всё оказывается возможным потому, что его не просто нет, а потому, что все уже не нужно: акт, действие, процесс душевного познания состоялся, произошел, и ты дотягиваешься музыкой — образом / метафорой — смыслом до пустоты. До прозрачной пустоты, в которой твой прозрачный взгляд упирается в прозрачный встречный взгляд. Взгляды — без глаз. Взгляд, усиленный слухом, способен на все: и видеть, и слышать, и осязать, и обонять, и катать во рту звуки, и поспешать всем существом слуха-зрения к непознаваемому и невыразимому.
Музыка и стихотворение имеют — всегда — бэксаунд, фон и фон фона (вот структура культуры!). Культура создается не струной, не кистью, не мастерком и резцом, не карандашом по бумаге и не пальчиком по снегу — она порождается духом.

С. Шестаков

Маленькие тарусские элегии

1

вот листва, вот солнце — тоску завесь,
вот рука, вот сердце — держись, держись...
господин, ты рядом? — я здесь, — ты здесь,
господин, а что между нами? — жизнь,
как зрачки небесная известь ест,
как на веки давит земная медь.
госпожа, ты рядом? — я здесь, — ты здесь,
госпожа, а что между нами? — смерть.

2

тихо-тихо, едва-едва,
как в печи зола, как в ночи трава,
прошепчу: ты чья, из чьего ребра,
дуновенья, сна, госпожа моя? –
тихо-тихо, едва-едва,
отвечает: я лишь тобой жива,
господин, я вся — с твоего пера,
я твое бессмертие и смерть твоя.

3

на губах — таруса, в глазах — москва,
и куда ни кинь — журавлиный клин,
— и до белых мух только два мазка,
госпожа, — два росчерка, господин, -
на какое небо уводит звук,
если смерть и нежность в одной горсти.
— госпожа, а много ль над сердцем вьюг?
— господин, нет счета им, не грусти.

Вот — вертикальные стихи: Небесному от земного нужен только дух — а не эмоции, косметологический слой социальной актуальности или нервические девичьи припадки литературных баб и мужиков. Литература нынче штука актуальная — с бюстгальтерами, трусиками, телами, гламурятиной и абсолютной пошлостью. Как-то Борис Рыжий сказал, что хочет писать только о любви — без лифчиков и соплей. И — умер. Его убила пошлость — круговая, всеместная и неизбежная в нашей городской цивилизации.
Музыка всегда упирается в тишину. В твою тишину: она внутри. Тишина всегда упирается в пустоту, наполненную невыраженными и невыразимыми смыслами. Музыка, прошедшая антропологическую и астрономическую тишину и пустоту, прививается (как древесный срезок, черенок) к хаосу. Расширенная и перекроенная хаосом, — музыка плывет — выплывает в порядок, в космос, в соразмерность, в цельность и целостность частей, сросшихся намертво в тебе и в космосе. А потом? — Потом ты делаешь в себе любую музыку совершенной: ты ее переделываешь, продлеваешь до пятифинального конца, который уже не конец — но новое начало нового звучания. И тогда космос превращается в экос, в этико-эстетическую, художественную, нравственную и поэтическую бесценность истинного, прекрасного и доброго (от добро ^ зло). Так или примерно так зарождается хаокосмоэкос — во мне. У других, может быть, и не так. Особенно в сфере густопсовой попсы. Не знаю.

Евг. Боратынский

На посев леса

Опять весна; опять смеется луг,
И весел лес своей младой одеждой,
И поселян неутомимый плуг
Браздит поля с покорством и надеждой.
Но нет уже весны в душе моей,
Но нет уже в душе моей надежды,
Уж дольный мир уходит от очей,
Пред вечным днем я опускаю вежды.
Уж та зима главу мою сребрит,
Что греет сев для будущего мира,
Но праг земли не перешел пиит, -
К ее сынам еще взывает лира.
Велик Господь! Он милосерд, но прав:
Нет на земле ничтожного мгновенья;
Прощает он безумию забав,
Но никогда пирам злоумышленья.
Кого измял души моей порыв,
Тот вызвать мог меня на бой кровавый;
Но подо мной, сокрытый ров изрыв,
Свои рога венчал он падшей славой!
Летел душой я к новым племенам,
Любил, ласкал их пустоцветный колос;
Я дни извел, стучась к людским сердцам,
Всех чувств благих я подавал им голос.
Ответа нет! Отвергнул струны я,
Да хрящ другой мне будет плодоносен!
И вот ему несет рука моя
Зародыши елей, дубов и сосен.
И пусть! Простяся с лирою моей,
Я верую: ее заменят эти
Поэзии таинственных скорбей
Могучие и сумрачные дети.

Неужели мы — "поэзии таинственных скорбей могучие и сумрачные дети"?.. Таинственные скорби следуют / появляются сразу за экосом: невыразимое остается невыразимым; оно просто есть — вот и все. Невыразимое — это и НЗ (неприкосновенный запас) Бога, и вечный движитель музыки и поэзии...
Я слушаю Генделя, Гайдна, итальянцев — и вдруг: "Soul" и "Echo" Сергея Табачникова; его гитара артикулирует, произносит в чистом виде те смыслы, которые не поддаются вербализации. Эти смыслы сразу и гармоничны, и дисгармоничны, как основа всех сфер хаокосмоэкоса. Густопсовая пошлость и глупость исчезает так, будто их не было. И — открывается все, что выше высоты, глубже глубины, пространнее бездны: и оттуда — из сокровенной ясности, красоты и многосмысловости — смотрит тебе в глаза, сквозь твой прозрачный взгляд — прозрачная пустота, переполненная музыкой и поэзией. Такие дела...

А. Порвин

Пусть слезы утираешь кулаком:
ладонь готова оптике тоскливой
грозить ударом, если о людском —
и зрение, и крылья над приливом.
Не выбирая, все сказать кому,
как тишиной стереть свои границы? —
Себя границы хватятся в дыму
смеркания: в него не обратиться.
В такую веру кто себя макнул,
как перьевые дни в чернильный выкрик,
о птице, уронившей легкий гул,
помысли или лучшие слезы вытри.
— Таким движеньем, прояснившим взгляд,
назвать бы дорогого адресата.
Роняет птица перья невпопад,
к словам своей поспешностью прижата.

Я возвращаюсь из зимы — в книгу. В книгу о гармонии, о Мандельштаме, о поэзии. И мне помогают всё и все: и Кира, и котята, и птицы, и заиндевелый шарообразный сад, и — музыка, музыка и поэзия. Я чувствую, как они обнялись во мне, — и становится видно во все стороны света.