Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


ПЁТР ВЯЗЕМСКИЙ


Ум любит простор



Из „Записных книжек“


Более 60 лет Пётр Вяземский записывал всё, что казалось ему интересным, злободневным, важным или просто забавным. В конечном итоге получились 32 записные книжки.
Записки Вяземского, в отличие от других его произведений, много раз переиздавались, но никогда – в полном объёме. К 225-летию писателя полное собрание его записных книжек вышло в издательстве "Захаров".
Предлагаем читателям выдержки из этого интереснейшего исторического и литературного документа.

* * *

Иные любят книги, но не любят авторов. Неудивительно: тот, кто любит мёд, не всегда любит и пчёл.

* * *

Мало иметь хорошее ружьё, порох и свинец; нужно ещё уметь стрелять и метко попадать в цель. Мало автору иметь ум, сведения и охоту писать; нужно ещё искусство писать. Писатель без слога – стрелок, не попадающий в цель. Сколько умных людей, которых ум притупляется о перо. У иного зуб остёр на словах; на бумаге он беззубый. Иной в разговоре уносит вас в поток живости своей; тот же на бумаге за душу вас тянет.

* * *

Многих из стихотворцев с пером в руке можно представить себе в виде старухи за чулком: она дремлет, а пальцы её сами собою движутся, и чулок между тем вяжется. Зато на скольких поэтических ногах видим чулки со спущенными петлями!

* * *

Сколько книг, которые прочитаешь один раз для очистки совести, чтобы при случае сказать: "Я читал эту книгу!" Так делаешь иные годовые визиты, чтобы карточка твоя была внесена вовремя в собрание привратника, оттуда в гостиную и на другой день заброшена в вазу, а если имя твоё в чести, то воткнута в зеркальную раму. Видно имя, но не видать человека; остаётся заглавие, но ничего из книги не осталось. Не все книги, не все знакомства впрок и по сердцу. Как в тех, так и в других насчитаешь много шляпочных связей. Лишнее знакомство вредит истинной приязни, похищает время у дружбы; лишнее чтение не обогащает ни памяти, ни рассудка, а только забирает место в той и другом, а иногда и выживает пользу действительную.
Теперь много занимаются составлением изданий сжатых (éditions compactes); но эта экономия относится только до сбережения бумаги; хорошо, если нашли бы способ сжимать понятия и сведения (впрочем, без прижимки) и таким образом сберечь время чтения, которое дороже бумаги. Как досаден гость не в пору, которому отказать нельзя; как досадно появление книги, которую непременно должно прочесть сырую со станка, когда внимание ваше углубилось в чтение залежавшейся или отвлечено занятием, не имеющим никакой связи с нею.

* * *

Беда иной литературы заключается в том, что мыслящие люди не пишут, а пишущие люди не мыслят.

* * *

Ум и талант не всегда близнецы, не всегда сросшиеся братья-сиамцы. Напротив, они нередко разрозненные члены. Ум сам по себе, талант сам по себе.
Такая разрозненность обыкновенно встречается в литературе: есть ум, особенно в поэзии, в стихотворстве, то есть внутренность; но нет приличной и красивой оболочки, чтобы облечь сырую внутренность. Есть талант, то есть нарядная блестящая оболочка; но под нею нет никакого ядра, нет никакой сердцевины. Можно быть отличным скрипачом и вместе с тем человеком ума весьма посредственного. Перо – тот же смычок.

* * *

Ум любит простор, а не цензуру.

* * *

Н.: Всё же нельзя не удивляться изумительной деятельности его. Посмотрите, сколько книг издал он в свет!
NN: Нет, не издал в свет, а разве пустил по миру.

* * *

NN говорит, что сочинения К. – недвижимое имущество его: никто не берёт их в руки и не двигает с полки в книжных лавках.

* * *

В чернилах есть хмель, порождающий запой. Сколько людей, если бы не вкусили этого зелья, оставались бы на всю жизнь порядочными личностями! Но от первого глотка зашумело у них в голове, и пошло писать! И пьяному чернилами море по колено. А на деле выходит, что и малая толика здравого смысла, данная человеку, захлёбывается и утопает в чернильнице.

* * *

От слова заговор вышло слово заговорщик. Почему же от слова разговор не вывести слово разговорщик?Говорун – не то; собеседник – как-то неуместно важно.

* * *

Русский язык похож на человека, у которого лежат золотые слитки в подвале, а часто нет двугривенного в кармане, чтобы заплатить за извозчика. Поневоле займёшь у первого встречного знакомца.

* * *

Разумеется, не надо злоупотреблять этими заимствованиями и завоеваниями у соседей, но на нет и суда нет. Лучше изменить чистоте языка своего, нежели изменить мысли своей и ради страха Шишкова и Даля не сказать, не выразить того, что хочешь выразить, или ослабить мысль свою каким-нибудь приблизительным к ней словом.
Ныне писатели наши пестрят язык свой ненужными заплатами; но это оттого, что они плохо знают и свой, и французский язык. Мы богаты составными словами, но это богатство не есть капитальное для языка. Например, что за выгода, что мы можем сказать: злословие и злоречие, злотворство и злодейство, злодеяние – зловоние; довольно и одного слова вонь. Словари наши полны подобными излишествами. Надобно бы когда-нибудь перебрать "Русский Словарь" и очистить его от этих наростов, суррогатов, от этой цикории на место кофе, от всех иностранных слов, – и увидели бы, как похудел словарь.

* * *

Есть в языке нашем оборот речи совершенно нигилистический, хотя находившийся в употреблении ещё до изобретения нигилизма и употребляемый доныне вовсе не нигилизмом.
– Какова погода сегодня? – Ничего.
– Как нравится вам эта книга? – Ничего.
– Красива ли женщина, о которой вы говорите? – Ничего.
– Довольны ли вы своим губернатором? – Ничего.
И так далее. В этом обороте есть какая-то русская, лукавая сдержанность, боязнь проговориться, какое-то совершенно русское себе на уме.

Кое-что о себе и о других, о нынешнем и вчерашнем

Некоторые из наших прогрессистов – надобно же называть их так, как они сами себя величают, – не могут понять или не хотят, что можно любить прогресс, а их не любить; не только не любить, но признавать обязанностью даже ратовать против них, именно во имя той мысли и из любви той мысли, которую они исказили и опошлили.
Можно любить живопись; но именно потому, что любишь и уважаешь её, смеёшься над Ефремами малярами Российских стран, которые мазилкой своей пишут Кузьму Лукою1. Эти господа думают, что они компанией своей сняли на откуп либерализм и прогресс, и готовы звать к мировому на суд каждого, кто не в их лавочке запасается сигарами или прогрессом и либерализмом. Они и знать не хотят, что есть на свете гаванские сигары и, привыкнув к ним, нельзя без оскомины, без тошноты курить их домашние, фальшивые сигары, которые только на вид смотрят табаком, а внутри есть не что иное, как труха.
Скажу, например, о себе: я мог быть журналистом и был им отчасти; но из того не следует, что я должен быть запанибрата со всеми журналистами и отстаивать все их мнения и разделять с ними направление, которому не сочувствую.
Доказательством тому приведу, что я добровольно вышел из редакции "Телеграфа", когда пошёл он по дороге, по которой не хотел я идти. Тогда был я в отставке и в положении совершенно независимом; следовательно, поступил я так не ввиду каких-нибудь обязательных условий и приличий, а просто потому, что ни сочувствия мои, ни литературная совесть не могли мирволить тому, что было им не по вкусу.
Карамзин был совершенно вправе написать обо мне, что я пылал свободомыслием, то есть либерализмом в значении Карамзина. Но либерализм либерализму рознь, как и сигара сигаре рознь. Я и некоторые сверстники мои в то время были либералами политической школы, которая возникла во Франции с падением Наполеона и водворением конституционного правления при возвращении Бурбонов. Мы были учениками и последователями преподавания, которое оглашалось с трибуны и в политической полемике такими учителями, как Бенжамен Констан, Ройе-Коллар и многие другие сподвижники их.
Но из того не следует, чтобы мы, либералы того времени, были и ныне послушниками либерализма, который проповедуется разными Гамбетта, Рошфором и им подобными. Не мы, либералы, изменились и изменили, а изменился и изменил либерализм. И не то молоко, которым мы питались и к которому привыкли.
Перенесём вопрос на русскую почву. Многие из нас, например, могли не разделять вполне всех политических и государственных мыслей Николая Тургенева, но могли иметь с ним некоторые точки сочувствия и прикосновения; следовательно, разрыва не было. Были вопросы, в которых умы сходились и действовали дружно.
Возьмём даже Рылеева, который был на самой окраине мыслей Тургенева. Ещё шаг – и Рылеев был уже за чертой, и, по несчастью, он совершил этот шаг. Но всё же не был он Нечаев и быть им не мог. Он гнушался бы им, а ведь Нечаев тоже слывет либералом и почитал себя либералом.
Охотно верю, что в этой шаткости понятий, в этом разгроме правил, верований, начал есть гораздо более легкоумия, слабоумия, нежели злоумия, но всё же не могу признать либерализмом то, что не есть либерализм. Как ни будь я охотник курить сигару, всё же не могу признавать сигарою вонючий свиток, которым потчует меня угорелый и утративший чутьё и обоняние курильщик.
Ещё несколько слов. Иным колют глаза их минувшим. Например, упрекают их тем, что говорят они ныне не то, что говорили прежде. Одним словом, обличают человека в том, что он прежде был либералом, а теперь консерватор, ретроград и проч. Во-первых, все эти клички, все эти литографированные ярлыки ничего не значат. Это слова, цифры, которые получают значение в применении. Можно быть либералом и, вместе с тем, консерватором, быть радикалом и не быть либералом, быть либералом и ничем не быть. Попугай, который затвердит слова "свобода", "равенство прав" и тому подобные, всё же останется птицей немыслящей, хотя и выкрикивает слова из либерального словаря.

------------------------
1 Речь идёт о четверостишии И. Дмитриева "Надпись на портрете": Глядите: вот Ефрем, домовый наш маляр! Он в списываньи лиц имел чудесный дар, И кисть его всегда над смертными играла: Архипа – Сидором, Кузьму – Лукой писала. – Прим. ред.