Я помню детство: жиденький кисель,
Из русской печки пареную репу,
Колючую шабурную постель,
И завтраки, и ужины без хлеба.

Отец и мать чуть свет спешили в поле.
Мы — в огород, на луг — копать слезун,
Травою заглушая жадный голод,
Глотая тайно горькую слезу.

По вечерам измученная мать
Ласкала нас, кормила чем придётся.
И только за полночь ложилась спать,
Если никто из меньших не проснётся.

Родимая, прости нас всех, прости!
За шалости и детские обиды.
Как ты могла все тяжести снести
Одна за всех, не подавая вида?

Я обнимаю скорбный бугорок
И вспоминаю пареную репу.
Какой жестокий был нам дан урок:
Познать величье, вкус и цену хлеба.

Всё реже почтальон приходит к нам,
Всё реже переводы и посылки,
И только ветер в ставни по ночам
Стучится что есть силы.
И у крылечка белый снег
Лежит, как траур о друзьях ушедших,
Всё чаще плач зимы,
Всё реже смех,
И ни во что нет веры, нет надежды.

Стою на кромке жизни, как на полюсе,
И вспоминаю прошлое. Зачем?
Никто мне не подаст ни рук, ни голоса,
Огромный мир безжалостен и нем.

В последний путь мне ничего не надо,
Сгорит костром прощальный мой закат.
Оставлю всё — и книги, и награды,
Пусть обо мне ещё поговорят.

Возьму с собой в могилу только шрамы,
Их на земле хватает без моих.
Костёр заката гаснет, словно пламя,
И зимний лес таинственно притих.

На обмороженной ладони
Держу малюсенький подснежник.
На обмороженной ладони
Держу простуженную нежность.
Боюсь взглянуть:
А вдруг исчезнет?
Боюсь дохнуть:
А вдруг растает?
А сам не может глаз размежить,
А сам снежинками сверкает.
Губами грею, как влюблённый,—
Ах, почему так сердцу тесно?!
На обмороженной ладони
Расцвёл простуженный подснежник.

Поэзия...
Она в моей крови.
Она мне с детства не даёт покоя.
Мне вдвое больше хочется любви
И нежности, за всех живущих, втрое.
Пишу и перечёркиваю снова,
На вкус и запах пробую слова.
Поэзия —
Она, как мать, сурова
И материнской нежностью жива.