Мне никогда не нравились поэты,
среди актёров я любил тусить.
Поэты так неряшливо одеты,
свои стихи так любят голосить.

Актёры и актрисы поприятней,
вот только жаль — уж слишком дурачки.
С поэтами и разговор занятней,
они умней — почти у всех очки.

Одна беда — как те, так и другие
уж слишком ставят славу высоко.
Не лучше ль с продавцом из Адыгеи
дружить, друзья? С ним просто, с ним легко.

С водителем трамвая тоже можно.
Так полюби же, братец, простоту.
Но я люблю всё то, что очень сложно.
Опять ступлю я на стезю не ту.

Но вот вам путь: дружите лучше с девой,
с красавицей делите свой досуг.
Но тут я вспомнил, что с Адамом Ева
наделала — и усомнился вдруг.

Быть одному, наверное, надёжней.
Возможно, я поэтому один.
Но с каждым годом одному тревожней.
Ты словно водолаз морских пучин...

Так как же быть? Ответа не имею.
Зачем пишу? Я время провожу.
Я и судьбой своею не владею,
я и себя средь вас не нахожу.

Одуванчик растёт у дороги
как и было полвека назад.
Брось же взгляд мне из прошлого строгий
будто я пред тобой виноват.

Да, я знаю, не так всё сложилось,
не о том я мечтал, строгий брат.
И когда б не Господняя милость,
был бы я и сильней виноват.

Строгий брат мой, ты мальчик и только,
ты не знаешь, что значит стареть.
Семь на восемь умножь — это сколько? —
и прибавь единицу — ответь.

Это возраст мой, милый мальчишка,
ты же вечный ребёнок во мне.
Понимаешь, у жизни есть «фишка» —
обмануть и утешить вполне.

Ужасаться не надо, мой милый,
и меня презирать не спеши.
Сохрани свои юные силы
для такой же прекрасной души.

Нет коварнее этой удавки,
что мы бренною жизнью зовём.
Посмотри — я стою у заправки
за бензином с машиной вдвоём.

Одиночество, скука, досада —
вот к чему я пришёл сквозь года.
Но жалеть меня тоже не надо.
Отвращаться? Пожалуй, что да.

Одуванчик растёт у забора
как и было полвека назад.
Посмотри на меня без укора,
дорогой мой товарищ и брат.

Если ты товарищ не скандальный,
если ты не пьёшь и не бузишь,
то поэт ты вряд ли гениальный, —
покоряй Тамбов, а не в Париж.

Есть ещё народная примета, —
верная для гения печать, —
просто неприлично для поэта
жизнь самоубийством не кончать.

Ты ещё скажи, что служишь в банке
или, может, даже кулинар.
Это не годится для огранки,
ну какой возможен тут пиар.

Если же ты скромен, это плохо,
разве Маяковский скромно жил?
Так что расчеши тщеславья похоть,
миру своё имя навяжи.

Впрочем, будь всегда чуть-чуть убогим,
ибо у коллег завистлив глаз; —
чтобы не сказали тоном строгим:
убирайся, это наш Парнас!

И ещё советую, — не знаю
для чего пишу я этот труд, —
нужно быть в литературной стае,
а иначе хищники сожрут.

Впрочем, это только трёп досужий,
ёрничает старый маргинал,
всё на самом деле много хуже,
чем я тут шутейно описал.

В феврале уже солнышко светит,
даже птички на ветках поют,
есть один магазин на примете,
там всегда вкусный кекс продают.

Я иду в магазин вдоль дороги,
солнце светит, как добрая весть,
снег блестит на земле, — в общем, боги
намекают мне, счастье, мол, есть.

Счастье есть, соглашаюсь я даже,
а покамест схожу в магазин,
там хорошие кексы в продаже,
я куплю себе к чаю один.

Люблю на чистый лист смотреть и предвкушать
что, может быть, сейчас на нём стихотворенье
сподоблюсь написать и потому тетрадь
порой люблю открыть без цели сочиненья.

Вот и сейчас смотрю опять на чистый лист,
он обещает мне так много, что невольно
я скован тем, что он так многомерно чист, —
нет, не хочу марать, — вздыхаю богомольно.

Что я могу сказать, чтоб эту белизну
суметь мне превзойти полётом вдохновенья?
Но я смотрю на лист, и чувствую вину,
ведь я уже пишу на нём стихотворенье.

Исчёркал, исписал я строчками листок,
но тайны больше нет в измаранной странице, —
да, таковы слова, которыми я смог
безмерности задать убогие границы.

Ты трудишься зачем, скажи мне, для кого,
что даст тебе стишок, написанный удачно,
ты станешь вдруг богат, успешен и всего
достигнешь в тот же миг, как, больше не артачась,
все рифмы, оробев, придут к тебе на ум,
мол, на, бери нас всех, пиши и вдохновляйся?
Так что тебе даёт дешёвый твой парфюм,
которому цена в небесном только прайсе
проставлена не та, что здесь, среди людей,
и то, что там в цене, здесь ценится в копейку?..
Но ты опять оглох, ты с музою своей
опять согрет мечтой, как нищий телогрейкой.

И это хорошо, я сам такой как ты,
и всё, что говорил тебе, а ты не слышал,
я делал для того, чтоб затянуть болты
под истиной простой: прекрасно всё, что выше.
А выше только то, что долговечней, да,
и что, как ни крути, кончается любовью;
всё остальное, друг, дорога в никуда,
мы не пойдём по ней с покорностью воловьей.

Я Тютчева любил когда-то,
а Фета, помню, не любил,
моя душа была крылата,
то был избыток юных сил.

Потом, свои утратив крылья,
моя душа осела вдруг,
и вот распалась камарилья
слуг истины, неверных слуг.

И я свои покинул ясли
внутри классических палат,
где я как сыр катался в масле,
где я был свой, где я был хват.

И вот дорогой заблуждений
пошёл, тоскуя о былом,
оно понятно: там я гений,
а здесь — я лошадь под седлом.

Но постепенно память стёрла
всё, что не любит модернист,
и вот уж я, прочистив горло,
запел по-новому, артист.

А Фет... Его читаю часто
в метафизической глуши,
но он как медицинский пластырь,
перцовый пластырь для души.

Говорят, что покидают силы
и поэт с годами уж не тот,
юноша, сними свои виниры,
вытри над губою мелкий пот.

Я и сам когда-то думал также
и глядел на старших свысока,
жизнь прошла перед глазами баржей,
и покрылась ряскою река.

Но зато теперь я много знаю
и могу вот так тебе сказать:
молодость твою я понимаю,
ты ж меня не можешь понимать.

Впрочем, ты опять меня не понял
и глядишь заносчиво и зло;
маленькое розовое пони,
пусть тебе везёт, как мне везло.

Последний зимний день сегодня,
двадцать восьмое февраля.
И лес стоит как бы в исподнем,
и чёрная кругом земля.

Но всё-таки природа чует
уже весеннее турне,
и солнце пятнами рисует
как Левитан или Моне.

Гуляю по лесопосадке,
здесь тихо, птички вот поют,
и если думать без оглядки,
то ощущается уют.

Подумалось: в лесопосадке
я вижу истины муляж;
и для глазной моей сетчатки
оздоровителен пейзаж.

А слева трасса, сзади город,
где я живу, где все живут,
но здесь прекрасным я поборот
и вижу лишь природы труд.

И говорю я: как красиво,
невольно это говорю
и в даль бросаю банку пива,
уже в вечернюю зарю.

Но это шутка (я про пиво),
дурная шутка, соглашусь,
и всё-таки кругом красиво,
люблю я киевскую Русь.

В фейсбуке* пишут о весне.
А я полдня провёл в квартире,
где на единственном окне
роллет, как крышка на клавире,
мешает звучно мне сыграть
на первом дне весеннем хмуром,
то бишь стишочек накропать,
в окно уставившись с прищуром.

Но поднимаю я роллет, —
открыта крышка на клавире, —
ну и зачем же я поэт,
когда мне нечего о мире
сказать волшебного, — во двор
гляжу унылый и вчерашний;
не поднимай сегодня штор,
сиди в своей слоновой башне...

Вот это я понимаю,
с утра лупит солнце в окно,
идём мы навстречу маю,
как в детстве идём в кино.

Природа стоит в исподнем,
в исподнем стою и я,
довольный миром Господним
на кратком участке дня.

И комната вся озарилась
подобно, мой друг, янтарю,
ну что же, спасибо за милость —
невольно я вслух говорю.

Там, за горой, живёт поэт,
ему примерно двадцать лет,
и он пока ещё не знает,
что он поэт, но он согрет
любовью, что его питает.

Он ест яичницу, в окно
глядит и видит, что темно,
и в отражении стекольном
себя рассматривает, но
грустит в сомнении невольном.

Ведь он влюблён как Дон Кихот
в одну блондиночку, и вот
себя достойным не считает
её божественных красот,
и, прослезившись, он вздыхает.

Но здесь оставлю я его,
пусть он грустит от своего
несовершенства, как считает;
с ним не случится ничего,
его любовь спасёт, спасает.

Что делать мне, который — тут,
и за которым не придут
уже ни ангелы, ни черти,
что делать тем, кого несут
круги вращательные к смерти?..

Вот где услышать бы совет,
но здесь советчиков и нет,
разве что помнить ежечасно,
что за горой живёт поэт,
и его истина прекрасна...

Сегодня день — ни то, ни сё,
то пасмурно, то солнце светит,
и, передумав обо всём,
уж можно помечтать о лете.

Ещё до лета далеко,
ещё до мая нам дожить бы,
и март артачится, влеком,
как старый холостяк в женитьбу,

в весенний радостный уют,
чтобы зажить по-человечьи,
где люди с птицами поют,
и каждый на своём наречьи.

Я тоже словно этот март
исполнен статики и страха,
и всё же чувствую азарт
от динамичного размаха.

Что ж, не спеши, весна, вперёд,
помедли, дай душе участье
в подробностях твоих красот,
хоть я, как март, не верю в счастье.

подсохнет тропинка в лесу
я снова пойду прогуляться
с собою возьму колбасу
ведь надо же чем-то питаться

я воздухом буду дышать
и миром дерев любоваться
чтоб после в стихах описать
как это прекрасно всё братцы

а съел ли свою колбасу
вы спросите может поэта
я в массы культуру несу
а вы мне, скажу я, про это

зачем же тогда я сказал
что шёл с колбасой прогуляться?
для рифмы я это писал
не надо ко мне придираться

не боги горшки обжигают
услышал я как-то впервой
и думал а чем же я хуже?
дружи со своей головой

но время стирает гордыню
и я по-другому смотрю
как жаль что горшки обжигают
не боги, теперь говорю

вам логика мысли навеет
быть может и вывод простой
но юности это неясно
кипит в ней сердечный восторг

не обижайте человека
сказал мне как-то водолаз
смотрите: улица, аптека
вода в Днепре в который раз

не обижайте и животных
продолжил искреннюю речь
какой-то человек из плотных
что вышел истину стеречь

и я проникся: в самом деле
ведь это то, что нас спасёт
а водолаз сидел в постели
акриды ел и дикий мёд

Обычный серенький денёк,
хотя сегодня и теплее,
он вновь гуляет одинок,
Амур, сбежавший от Психеи.

Он Зевсом изгнан был давно
с Олимпа за свою надменность,
бессмертия лишился, но
он рад свою увидеть тленность.

Психея ж вечно молода,
поскольку в сонм богов попала,
его ж состарили года,
его б Психея не узнала.

Он курит Winston, пьёт вино
и нахлобучивает шапку
на брови, кротко и умно
на мир поглядывая зябкий.

Всё хорошо, хотя порой
он вспоминает о Психее,
тогда вдруг плачет мой герой
и восклицает: где я? где я?!..

И всё же, думает Амур,
гуляя в зимнее ненастье,
жить вечно — это чересчур,
а умереть для бога — счастье...

Колю я узнаю по причёске —
я услышал девушки слова.
Дождик лил какой-то мелкий, хлёсткий,
было неуютно мне сперва.

Но когда услышал я про Колю
от девчонок, что прошли гурьбой,
стало мне теплее как-то что ли,
стало веселее мне с собой.

Девушки вот Колю обсуждают,
ты ж идёшь унылый и пустой,
хорошо, что молодость бывает,
со своею радостью простой.

Ребёнок плачет за стеной,
а может во дворе, не знаю.
Мы все рождаемся с виной,
мы все живём с тоской по раю.

Кто скажет: он не виноват?
какой глупец самодовольный?
Прости же мне вину, мой брат,
я робот-автомат невольный.

И если б не покрыла раз
мой ум любовь, то я согласен, —
я б тоже жил как Фантомас
из фильма, чей мотив неясен.

Мир разобьётся как хрусталь,
если любовь его оставит,
вот потому ребёнка жаль,
что плачет, требует, картавит.

Я в магазин схожу за хлебом,
по ярмарке пройдусь чуток,
я мог родиться Петей, Глебом,
а Питером уже не мог.

Я мог родиться Исааком,
если на то уже пошло,
я мог растением быть, маком,
когда б чуть больше повезло.

Я пастухом мог быть иль рядом
пасущейся коровой быть,
за оборону Сталинграда
я мог бы орден получить.

Я мог бы быть и оберегом
в родных руках Наташ и Зин,
но я родился вот Олегом,
иду за хлебом в магазин.

То гривны, то рубли в кармане —
вот наша правда испокон,
и потому мне ближе Ваня,
а не какой-то Пол иль Джон.

я помню «Лунную сонату»
что душу мне рвала когда-то
моя душа была большой
как океан была безбрежна
но не осталось за душой
того о чём я вспомнил нежно

теперь во мне душа не та
во мне теперь душа крота,
когда же «Лунную сонату»
сегодня слушаю порой
то размышляю, где же спрятан
во мне тот юноша-герой

где этот мастер, блин, фломастер
что должен интернет чинить?
он, может, у акулы в пасти
оттуда трудно позвонить

уж два часа сижу одетый
в своей квартире, стынет суп
сниму пожалуй эполеты
и оголю пожалуй пуп

так в ожиданьях жизнь проходит
должно быть мастер просто тролль
а есть ли мастер тот в природе
хотя бы в виде соли что ль?

Я домолчался до стихов,
теперь меня не остановишь,
сижу до третьих петухов
и Аполлон теперь мой кореш.

А было время, я в друзьях
ходил у Ванечки и Сёмки,
и мы таскались на бровях,
надувшись пива из соломки.

Мы пьяны были от любви,
ещё от молодости пьяны,
на дискотеке до крови
дрались и падали в бурьяны.

Серёжка Кунин, обними
гитару, словно комсомолку,
спой про пирата, не томи,
что стройную любил креолку,

про птичку на ветвях души,
ведь это юношества грёза,
пират любовь не пережил,
а мы живём и в этом проза.

И покровитель Аполлон
со мной идёт, глядит на встречных,
и вот я думаю: что он? —
не знающий потерь сердечных...

писать стихи легко ваще-то
сказал ты строчку наобум
и вот подъехала карета
садись, не думай, тугодум

карета едет — ум толкает
куда приедешь — невдомёк
и только ангел наблюдает
и подливает кофеёк

про золотое вы сеченье
наверно слышали, друзья
а я смотрю как сквозь свеченье
того, что выразить нельзя

бывало в юности ловил
в толпе людей я взгляд из рая
и словно на себе женил
во взгляд тот сердцем упадая

как чужестранец я ходил
искал таких же чужестранцев
но вот остался я без сил
и нет в душе небесных танцев

и больше не ищу тот взор —
блеск бриллианта из оправы —
он для меня теперь укор
и повод к мыслиям лукавым

сонный взгляд на сонный мир
а ведь помнится, когда-то
я пронырливей проныр
целый день бежал куда-то

а теперь я просто встал
и погони не приемлю
обежал я трижды Землю —
не нашёл, чего искал

что можно в джинсах знать о мире?
допустим ты певец весны
и в джинсах ты бренчишь на лире
а надо б прежде снять штаны

любой дурак гуляет в джинсах
а ты жабо надень весной
и сразу мир вокруг таинствен
и полон радости иной

зелёный мох покрыл стволы
акации уже засохшей
ну где же тут в лесу углы
куда мне спрятаться от мокшей?

смотри, он смотрит на меня
косит каким-то взглядом вещим
да ты не мокша ты клешня —
а, это пассатижи, клещи!

я пассатижи с ветки сбил
и поднял рашпиля фрагменты
наверно Бог, когда творил,
забыл свои тут инструменты

ворона каркает зовёт
своих сородичей на ужин
и сообщает может: вот,
здесь и на солнышке к тому же

и у вороны есть друзья
а я живу в уединеньи
и смотрят на меня семь я
дробясь в зеркальном отраженьи

я словно средь камней цветок
я мать-и-мачеха в апреле
и безымянна словно ток
моя душа в знакомом теле

художник должен быть голодным —
я слышал в жизни много раз
а в юности когда светился глаз
я даже верил этим вводным

когда же глаз один потух
когда второй ещё светился
я очень сильно рассердился
советам этих повитух

художник должен быть счастливым —
я как-то вывел свой закон
со мной согласен был Ньютон
ходивший с яблоком червивым

Ньютон сказал мне: Алибек,
моя душа полна участья
конечно хочется всем счастья...
пришлось поправить: я — Олег

Олег Блохин по телевизору,
и я болею за «Динамо».
«Остынет, ужинать иди, сынок», —
меня зовёт из кухни мама.

«А можно в зале я покушаю,
я подстелю газету, мама», —
и ухом чутко телек слушаю,
а вдруг забьёт сейчас «Динамо».

Сестра на кухне ест послушная,
отец, куривший у окошка,
мне говорит: «Садись же ужинать,
пока горячая картошка».

«Но там футбол, ну можно, папочка!» —
«Как мама скажет». — «Ладно, можно».
И я спешу с тарелкой, в тапочках
отцовских, слыша как истошно

кричит из зала комментатор —
вот неподдельные где страсти...
Как хорошо было когда-то,
вот что такое было счастье.

Я помню лето то Господне —
как много света, много пуха...
«Блохин забьёт, но не сегодня», —
шепчу я мальчику на ухо...

Интернет, как чёрная дыра,
пожирает время моё на фиг.
Жизнь моя давно et cetera,
вот где ограничен сильно трафик.

Вот бы где провайдера спросить,
почему так доступ ограничен
к нужной мне возможности любить,
и зачем мы глупости талдычим.

Я смотрю на солнце, на траву,
на детей и, сердцем ободрённый,
радуюсь, что я ещё живу,
но сигнал приходит искажённый.

Где же в сердце прежняя любовь,
как вернуть на всю катушку трафик?..
А пока я в интернете вновь
убиваю время своё на фиг...

Стихи мои как упражнения, —
сценическая речь артиста, —
и здесь возможны допущения
банальностей и полуистин.

И если я артикулирую
вам то, что думаю как будто, —
не верьте мне, — я генерирую
то, что рождает вдруг минута.

Порой я не согласен с выводом
и с логикой стихотворенья,
когда слова, как птичий выводок,
толкутся вслед за дребеденью.

И говоришь: как упражнение
пускай останется, нормально,
и думаешь: не то мгновение,
опять, увы, не гениально...

Апрель как строгий воспитатель,
что в класс вошёл, где все шумят, —
тепло ведь было, — здрасьте, нате, —
опять мир холодом объят.

И птицы, что шумели было,
вдруг смолкли, как ученики,
и небо серо и уныло,
неужто снег пойдёт с тоски?

Апрель похож на мир мужчины,
которому под пятьдесят,
он не смеётся без причины,
он видел всё это стократ.

И день под этим хмурым взглядом
как будто бы немного скис,
но хорошо, что где-то рядом
гуляет юный Дионис.

Картиной этой недовольный
он переменит всё на раз
и пробудит мир малохольный,
вселяя радость и экстаз.

И я свою припомню юность
под оголтелость и шумок:
весна, любовь, ночная лунность,
весь мир — во мне, весь мир — у ног...

Постригись — помолодеешь,
способа иного нет, —
что ты ходишь словно дервиш,
только солнцем и согрет.

Пусть ничто тебя не греет
изнутри уже давно, —
постригись, помолодеет
ум с душою заодно.

Это всё обман, угрюмо
возразишь ты мне? — сорян,
всё — обман, а ты что думал,
жизнь — сама большой обман.

Воскресенье Вербное сегодня,
редкие на небе облака,
солнышко так светит старомодно,
словно сочиняет на века.

Не по-модернистски, слава Богу, —
ни при чём тут также постмодерн, —
солнце освещает мне дорогу
словно Пушкин пишет к Анне Керн.

И Господь уже в Иерусалиме,
мир пред Ним одежды постилал.
Я ж иду по улице с другими,
режиссёр, снимавший сериал.

Я себе купил вина и рыбы,
я себе сейчас сварю уху,
я однажды истину надыбал,
истину с подкладкой, на меху.

Но художник словно бы Башмачкин, —
истину украли на меху, —
как Акакий я бродил в горячке,
нёс непосвящённым чепуху.

Я к чему сейчас об этом вспомнил,
режиссёр, наснявший всякий вздор,
а к тому, что подвигом Господним
покорён до слёз с тех самых пор.

Ворона каркает так шумно за окном, —
по звуку судя, мимо пролетела;
у каждой твари собственный геном,
так пусть и имя тоже будет — Элла.

Итак, ворона Элла по делам
куда-то полетела мимо окон,
сегодня чуть накрашена мадам,
и у неё завитый вился локон.

И хоть увидеть Эллу не успел, —
она так быстро мимо пролетела, —
но я поэт — и если проглядел, —
воображать — моё прямое дело.

Будь счастлива же, Элла, и лети
вослед за тем стремительным брюнетом.
Ты веришь, что он ангел во плоти,
ты влюблена и каркаешь об этом.

После зимы на солнцепёке
велосипед разобран весь,
его хозяин краснощёкий
в своём миру, хоть телом здесь.

С таким вниманием он чистит
каретку, втулку и педаль,
как будто в чём-то тайном смыслит,
как будто нас ему чуть жаль.

И вот я думаю — а может
и мне купить велосипед,
и я как парень буду тоже
в другую истину одет.

Но, присмотревшись, понимаю,
тут дело, видимо, в другом,
в его глазах мечту читаю,
мечту о чём-то дорогом.

Не жаль мне на покупку денег,
но тут задача потрудней,
ведь он влюблён и чистит велик
не свой, а девушки своей.

И что мне делать с этим знаньем,
что от любви я так далёк;
что стало то воспоминаньем
чем жив вот этот паренёк.

Гагарин совершил полёт,
а я ещё и не родился,
а то бы, как и все, гордился,
как весь советский наш народ.

Гагарин в космос полетел,
а я через четыре года
родился только, из народа,
что супостата одолел.

Народ наш победил фашизм,
об этом знал я очень рано,
и деда, тоже ветерана,
я чтил в душе за героизм.

Я космонавтом быть хотел,
ещё хотел я бить фашистов,
а рядом тополь серебристый
тревожно, сумрачно шумел.

И думал я о бытие
как о каком-то грубом деле,
в котором нет высокой цели,
и ел, тоскуя, оливье.

Я был советский паренёк,
но с червоточинкой какой-то,
мне так хотелось из брандспойта
мир окатить, чтоб он потёк.

Чтоб появилась чистота
и в помыслах и так, снаружи.
Но никому я не был нужен,
верней, не я, моя мечта.

И всё же совершил полёт
Гагарин в космос и Победа
была не звук пустой для деда...
И я родился в свой черёд...

В доме появился гитарист,
шлягеры поёт из девяностых
и бренчит, гнусавый гедонист,
не давая мне хоть краткий роздых.

Лишь закончит песенку одну,
начинает тотчас петь другую,
я же ожидаю тишину,
на такую малость претендую.

Я хочу стишочек написать,
должен я ведь быть сосредоточен,
ручку взял, открыл свою тетрадь
и сижу, как будто обесточен.

Что ж ты вытворяешь, гитарист.
Каждую твою я песню знаю.
Я сижу, смотрю на чистый лист,
злюсь и музыканту подпеваю.

Господь сегодня на Голгофу
взошёл, сегодня был распят,
мир на заметил катастрофу,
у ног Его лишь те стоят,
кто распинал Его, чуть дальше
стоит бессмысленный народ,
что скоро будет в жуткой фальши
кривить в раскаянии рот
и в грудь стучать себя от плача,
распяли, мол, Его мы зря,
такая вышла незадача,
пойдём, возьмём два пузыря.

Поодаль от Голгофы Матерь
стояла Господа и с ней
Мария Магдалина, в платье
как у невесты, — так больней.
Была ещё одна Мария
и, кажется, ученики,
но это всё периферия
и для народа пустяки.
Вот ярмарка — другое дело,
ведь завтра Пасха, Боже мой,
и все, покамест не стемнело,
спешат с покупками домой.

Никто не верил в Воскресенье,
не верили ученики,
но Бог воскрес нам на спасенье.
И, отсмеявшись, дураки
стоят и чешут свою репу:
так где начала и концы,
если наш мир подобен склепу,
раз все мы завтра мертвецы?
Тогда зачем нам эти враки,
шкафы, выходит, мёртвых слов?..
Вот потому, живя во мраке,
я за Христа поверх умов...

Народ у входа в церковь скучился,
шептались рядом две бабули:
«Ну вот и всё, Господь отмучился», —
и облегчённо так вздохнули.

И я примерно то же самое
почувствовал, простой прохожий,
я тоже семя ведь адамово,
а значит вместе с вами — Божий.

«Жду Благодатный огонь из Израиля», —
пишет сестра эсэмэс.
Мир со времён убиенного Авеля
хочет, чтоб кто-то воскрес.

Миру так хочется верить в бессмертие,
но непостижно уму
даже когда, испытав милосердие,
смотришь уже в полутьму.

А ведь я верил, я помню мгновения,
но говорить не хочу,
это как будто на ум дуновения...
нет, лучше я промолчу.

Кто я такой, всё забыто и пройдено,
лучше со всеми постой
там, где стоит в ночь Пасхальную родина
с верой и свечкой простой.

Веры-то мало, но верить-то хочется,
что с Благодатным огнём?
Или наш мир вот сейчас скособочится,
раз он жесток и растлён?

Я в интернете ищу информацию,
я в ожиданье Огня.
Сходит Огонь, я слежу за трансляцией...
Слёзы в глазах у меня.

Появился первый одуванчик,
неужели снова год прошёл,
вроде только лёг я на диванчик,
вроде прошлогодний ещё жёлт,
а уже готова распуститься
снова, как и год назад, сирень, —
годы замелькали словно лица
в серенький и сутолочный день.

Есть у весны всего три месяца,
из них апрель — томит надежду,
вот март и май — как к лету лестница,
апрель же — как площадка между.

Тепло, казалось бы, цветение,
и вишня в белом как невеста,
и вдруг с небес ожесточение,
мол, вашей радости не место.

И снова холодно, томительно,
да где ж тепло на самом деле?
И смотришь в небо выразительно,
мол, шутки эти надоели.

Как девушка, крутя подолами,
вас соблазняет, намекая, —
вы подошли, и вдруг вас холодом
она обдаст: я не такая!..

Ну что ж, мы, в общем, терпеливые,
дождёмся нужной нам погоды,
воспримем жесты горделивые
как целомудренность природы...

Темы для стихов не бесконечны,
тем не так уж много вообще,
вот рассол, допустим, огуречный
или, скажем, грядка овощей.

Разве это тема? Нет, не тема.
С темою сплетаются они,
если в сад (и огород) Эдема
помещу я их в ночной тени.

Скажем, так: я после дискотеки,
звёзды над моею головой,
через сердце протекают реки,
море рядом, слышится прибой.

Мне сейчас, наверно, лет семнадцать
и, конечно, я опять влюблён,
девушка, с которой целоваться
я хотел бы до конца времён,

спит теперь в брезентовой палатке,
может, целомудренно-нагой, —
я её так ждал на танцплощадке,
хоть и танцевал медляк с другой.

Сколько было сладости в тех ранах,
когда было мне семнадцать лет!
Я носил ей огурцы в карманах,
дедушкин давал велосипед.

А когда заканчивалось лето,
и она уехала в Туву,
я хотел за ней поехать следом,
думал, без неё не проживу.

Я её любить собрался вечно,
потому напился сильно пьян
и рассол наутро огуречный
пил, что мне налил мой друг в стакан.

Ничего былого не осталось,
даже пепла нет уже в горсти...
Вот и огурцов коснулся малость,
просто, чтоб пример вам привести...

Сломалось под конец апреля
сопротивление теплу,
как будто вышли из туннеля,
мы щуримся, воздав хвалу
погоде— вот, другое дело,
бормочем, радостно дыша,
теперь уж точно потеплело,
пойдём, пройдёмся не спеша.

Все окна — настежь, двери — тоже,
в подъездах свежесть, сквозняки,
и лёгкий ветерок по коже
нас гладит нежно, — пиджаки
и свитера уже излишни, —
в футболке погулять — как раз,
и отцветают рядом вишни,
и зелень листьев режет глаз.

А в детстве во дворах когда-то
деревьев резали стволы, —
ага, ну вот она, цитата, —
всё тот же звук бензопилы...
И словно зрители в партере,
премьеру оценив весны,
мы из других уже материй
и виденным упоены.

Ты сам сошёл с дистанции,
какой же ты чудак,
ты обещал во Францию
уехать просто так.

Так глупо ты кокетничал
и цену набивал,
а мир вовсю соперничал,
при чём здесь идеал.

Стыдился, словно выше ты
столь низменных страстей,
и день, лучами вышитый,
воспел как тот Орфей.

И вслед за Эвридикою
спускался в свой Аид,
а мир был полон криками
борений и обид.

На ярмарку тщеславия
не направлял стопы,
а там ведь, кто вертлявее,
тот и кумир толпы.

И все свои претензии
к себе уже забудь,
смотри, цветёт гортензия,
постой же тут, побудь...

Детский носочек лежит на траве,
цвет голубой у носочка,
вот и возникла в моей голове
дактиля первая строчка.

Кто потерял этот детский носок —
мама, дитя или папа?
Вот уже я сочиняю стишок,
думая, кто же растяпа.

Я вот подумал: чтó этот носок?
Разве большая потеря?
Я потерял своей жизни кусок,
дёргаясь и лицемеря.

Так что растяпа здесь только один,
ну, по большому-то счёту.
Ну, а носочек... вон там магазин,
это недорого, что ты...

я хотел бы в шмеля превратиться
чтоб над веткою вишни летать
надоели пельмени и пицца
я хотел бы нектар повкушать

да и польза была бы: смотрите,
опылял заодно бы цветы
а то что человек: потребитель,
жрёт да жрёт не слезая с тахты

вот бы люди вокруг превратились
кто в грача, кто в пчелу, кто в шмеля
как бы все друг для друга трудились
как свободно вздохнула б земля

пусть любви бы Петрарки не стало
что замечу я в скобках не факт
но вот ненависть точно б пропала
бог сказал бы: довольно, антракт

впрочем бог улыбается, знает
что такой я судьбы не хочу
кто твой стих, говорит, прочитает
что не нужен шмелю и грачу

Солнца не бывает слишком много,
если наступает месяц май,
как Ромео — силой монолога —
захватил меня он невзначай.

Май люблю и жду его с отрадой,
хоть он не Ромео, — я загнул, —
смотрит в мир он с томною прохладой,
имя я бы дал ему Федул.

Первый майский день отмечен ветром,
солнцем, прогревающим до жил,
спущенным до щиколотки гетром
девушки, стоящей у перил.

И сирень, к цветенью наготове,
ждёт в тени горячего луча,
чтобы, словно девушка в обнове,
красоваться завтра у плеча.

Я люблю деньки в начале мая,
все они — плюс-минус — хороши, —
словно отголосок слабый рая
для слепой и ссохшейся души.

Старики улыбаются искренне, мягко,
по-соседски здороваясь, а молодёжь
рефлексирует, мол, ведь улыбка двояка —
вдруг на доброго малого будешь похож.

Потому и глядят молодые при встрече
с робкой важностью лиц, будто метят в князья,
ничего, и для них будет мир рассекречен,
они тоже поймут, что вокруг лишь друзья.

Гречневую кашу с молоком
в детстве я любил — в году каком? —
даже вспомнить страшно, это было
так давно, ещё луна светила.

Странные дела творятся, друг,
забываешь многое, но вдруг
давнее во времени, из детства,
обретает видимость соседства.

Словно бы вчера я кашу ел,
с бабушкой на лавочке сидел,
и просил опять на завтрак гречку,
и ходил кормить в загон овечку.

Хорошо устроен человек —
время сходит, словно талый снег,
остаётся, если приглядеться,
только материнский взгляд из детства.

Девятого мая всегда телеграмму
я дедушке слал, поздравляя с Победой,
страна в этот день вся была приодетой
и Родину все вспоминали как маму.

И тётки простые в кафе на веранде
сидели, одетые словно на свадьбу,
и пили вино, не сдавая ни пяди
святого для них, ведь в советском серванте

у каждой портрет иль отца или деда, —
погибших, живых или ýмерших рано, —
стоял, — как не чтить своего ветерана, —
они говорили, — девчонки, с Победой!

И сколько всех нас на Руси, — не атлантов, —
таких же потомков обычных героев,
которых Господь на ковчег новый Ноев
возьмёт за их подвиг.
И тёток с веранды...

Только правду пишу, разве это не грустно,
я её приукрашу порою искусством,
чтоб себя развлекать по известным канонам…
как там слово-то это... аттракционом.

Свойство правды ведь в том, что она человечна,
только Истина выше своих подопечных,
что о правде толкуют, не ведая правды, —
вы попробуйте всем своей правдой потрафьте.

Потому развлекаю вас аттракционом —
сочиняю стихи как пою баритоном,
потому что иначе не вызовет чувства
правды грубый брусок, без отделки искусства.

А хотелось бы Истины снова коснуться, —
помню, в детстве мечтал о футбольных я бутсах, —
надевал раза три их, от счастья дрожащий, —
столько ж к Истине я прикасался, не чаще.

каждый день писать стишки
непростое дело
даже если две башки
два, допустим, тела

даже если три руки
или же четыре
даже если по-мужски
к музе ты настырен

говорят что только Блок
так умел чудесно
но у Блока восемь ног
было — всем известно

Яркого салатового цвета
крона молодая тополей,
и ещё полмесяца до лета —
если б был такой на свете клей,
я бы склеил времени страницы,
чтобы открывалась лишь одна,
та, в которой глубь небес нежна
словно эти девичьи ключицы.

Глубь небес так нежно бирюзова,
словно это девичья рука
нам рисует искренне и снова
всё, что сердцу грезится пока.
В белых одуванчиках поляна,
всё блестит от солнечных лучей, —
мир такой прекрасный и ничей —
даже это как-то видеть странно.

Странно видеть мир ненужный людям —
скучившись в большие города
мы природу, кажется, понудим
нас трясти за плечи иногда.
Я иду по плитке тротуарной,
слева — трасса, справа — тополя,
бабочка, крылом пошевеля,
взмыла над толпой неблагодарной...

Сосед поёт про ветер северный
и про Владимирский централ,
казалось бы, какая невидаль,
такой у парня идеал.

Но дело в том, что я ведь в Киеве,
здесь русским песням места нет,
но кто-то болен ностальгиею,
я тоже русский вот поэт.

Сосед поёт про ветер северный,
я русские пишу стихи,
на рифму точную нацеленный,
вот, собственно, и все грехи.

У природы смена декорации, —
надо же нас чем-то развлекать,
чтобы не сидели мы в прострации,
а играли роль свою опять.
И уже не в тренде одуванчики,
и сирень бледна от духоты, —
на подходе новые образчики
временной и зыбкой красоты:
гроздья наливаются акации,
с тополей слетает первый пух...
У природы смена декорации...
Я иду, подстрижен, лопоух,
словно бы по сцене, где меняется
антураж, а я как тот актёр,
что не знает роли, вот и мается,
и не знает, где сидит суфлёр...

Стройный ряд тополей зеленеет листвою,
что дрожит на ветру, изменяя окрас,
словно треплется в небе блестящий атлас,
совмещаясь с тревожной волной звуковою.

Гроздья пуха на ветках, как пена морская,
словно это волна нагоняет волну,
а не ветви колышутся, — что же, взгляну,
вдруг из пены такой Афродита нагая

выйдет к нам на асфальт среди пятиэтажек,
на потеху зевакам, — вот было б кино.
Я конечно поэт и всё прочее, но
не хочу Афродиты на улицах наших.

Вот и наступило лето, — здравствуй!
Полдень ослепительно прекрасный
радует и глаз и тело в целом, —
ну, насколько можно в очерствелом
сердце радость чувствовать, — хоть дело
тут скорее лишь в комфорте тела.

А моя душа, увидев розы,
что цветут, не ведая угрозы,
возле трассы шумной за забором,
тянет меня за уши с укором
к красоте из тины равнодушья, —
посмотри, как мир хорош снаружи.

Вот и наступило лето снова
как воспоминания основа
детства моего в селе у моря, —
вот о чём подумал, сердцу вторя,
я, на розы глядя за забором,
занятый с прошедшим разговором.

И уже как будто запах моря
в воздухе я чувствую и вскоре
словно вижу за оградой розы,
что растила бабушка, и козы
блеют в моей памяти в сарае,
вот она — другая жизнь, другая...

Это было так давно, но лето
говорит, что детство рядом где-то,
и душа, как будто от касанья
маминой руки, в немом рыданьи
смотрит в настоящее, как будто
с прошлым разделяет лишь минута...

Облака растянуты как сеть,
словно кисея полупрозрачны,
словно снимок времени удачный,
хоть его нельзя запечатлеть
фотоаппаратом, только глазом,
но духовным, впрочем, помолчать
лучше мне, ведь всё равно печать
с истины не снимешь пересказом.

Небо белым мрамором уложено,
на котором волнами прожилки,
словно это Время в морозилке,
как пакет пельменей, заморожено.

Акация цветёт и сладкий её запах
вдыхаю словно я носатый сомелье,
и день передо мной стоит как пёс на лапах,
он хочет быть любим в цветах и воробье.

День говорит: смотри, всё сделал, человече,
чтоб счастлива была сейчас твоя душа,
а после говорит: ну что ж, ещё не вечер,
не первого тебя учу я, глупыша.

Ты будешь вспоминать и этот день возможно,
и будешь слёзы лить, что миновал твой век,
ответь же на любовь, ведь это же несложно,
ведь мне, как и тебе, так нужен человек!

Сошествие Духа Святого сегодня,
сегодня Апостол был каждый приподнят
над миром — наполнился ветром весь дом,
где были Апостолы, в горнице пламя
явилось и, каждого словно обрамя,
Дух Божий излился на плоть их потом.

И всё изменилось для них в человечьем
понятьи, они изъяснялись наречьем
толпы разношерстной, но были смешны
народу их речи; в них смысла не видя
иные глядели почти ненавидя
и всё восклицали: вы просто пьяны!..

А Пётр им напомнил слова Иоиля,
пророка из древности, но, не осиля
их смысл, продолжала смеяться толпа.
Но вот что сказал Иоиль: ваши дети
не будут всё время в телесном как в клети
сидеть, а обрящат от Духа — столпа

той Истины, что изливается Богом.
С тех пор все Апостолы шли по дорогам
везде возвещая ученье Христа.
И, думаю, часто их Дух Утешитель
к Христу направлял со слезами: Учитель!
А Истина-то оказалась проста...

Стихи пишу я на пленэре
как живописец-пейзажист,
хотя сижу и в интерьере,
смотрю сейчас на белый лист.

Но стих в душе моей сложился,
когда по улице гулял,
когда мой глаз в пчелу вцепился,
как раз у клумбы я стоял.

Пчела над перистой гвоздикой
летала, словно бы в раю,
и назвалась вдруг Вероникой,
шмелю ответив, бугаю.

И персиковый цвет гвоздики
был чужд брутальному шмелю,
и мне хотелось Веронике
сказать в сердцах: ты во хмелю!

Зачем знакомишься с бруталом?
Ему не нужен райский куст,
он занят пивом и спортзалом,
а для прекрасного он пуст.

И Вероника улетела,
поняв меня наверняка,
хоть, может быть, ещё хотела
попить нектара из цветка.

Как хорошо, что Веронику
я спас разумною мольбой,
и я сорвал её гвоздику,
поставил в чашку пред собой.

Берёзки от ветра шумят;
ветвями, как будто руками,
навстречу мне машут, — будь с нами,
нам страшно, они говорят.

Вы молоды, я отвечал,
поверьте, от юности это,
я тоже пуглив вообще-то
был в юности и тосковал.

Сегодня так холодно вдруг
и небо всё в тучах унылых,
и ангелов нет шестикрылых, —
одно неустройство вокруг.

Про ангелов — я пошутил,
а всё остальное — понятно,
жизнь слишком вокруг заурядна,
я ровно такой же, без сил.

Берёзки тревожно шумят,
как будто бы осень настала,
хотя только лета начало,
жить страшно, они говорят...

Я любил начало лета в детстве,
сколько удовольствий впереди!
К бабушке на море — наконец-то! —
ехал я с восторгами в груди.

И усевшись в рейсовый автобус,
девочек-ровесниц я искал,
зыркая глазами, — фокус-покус:
раз — и находился идеал.

Может быть сидела иль стояла,
в розовой панамке или без,
девочка, что в сердце вызывала
сладостно-любовный интерес.

А потом пакет и сумку в руки
брал и выходил под небеса,
и любовь и горечь от разлуки
пережив за полтора часа.

Отъезжал автобус, сея копоть,
девочка-ровесница в окно
на меня смотрела, чтоб запомнить...
Как же это было всё давно!

С олимпийским Мишкой на пакете,
с сумкою спортивной на плече,
шёл я в бесконечном давнем лете,
взглядом провожаемый, в луче.

Я в детство всматриваюсь летом
как будто бы в дверной глазок:
я на песке лежу нагретом,
и море бьётся возле ног.

В степном Крыму в семидесятых
мне даже музыка слышна,
и вижу юношей патлатых
и девушку, что так стройна.

И тает на песке медуза,
напоминая мне желе,
и гимн Советского Союза
шумит в степи и ковыле.

На фоне голубого неба
летят над морем облачка,
и в счастье будущее слепо
я верю, маленький пока.

И живы все, кого люблю я,
и всё у детства впереди:
любовь, пока без поцелуя,
и счастье, что уже в груди.

вчера был ливень, я промок
бежал домой с горячей пиццей
как будто бы бежал с жар-птицей
и молнии сверкали впрок

сегодня вышел — благодать
землёю пахнет и цветами
как тело женское духами
и солнце светит в цифру пять

Июль в разгаре. Душно и дожди.
Природа жарит так на всю катушку,
как будто бы цейтнот и впереди
нет времени на ливень и просушку.

Земля чиста и сохнет как бельё.
На небе туч раскиданы детали,
они теперь как будто вторсырьё,
но в этом нет абсурда и печали.

У Бога ничего не пропадёт.
О, если б так и жизнь моя напрасно
не пролилась, очистив небосвод,
а будущему стала сопричастна!..

Шеф, всё пропало! — фразой из кино
потешишься об уходящем лете
и осень, словно скорби, на примете.
Но дождь прошёл — пора открыть окно.

А воздух как парное молоко
после дождя и, встав с ленцой с дивана,
из дома выйдешь — словно из чулана
на яркий свет, — вдыхая глубоко.

Во всём уж увяданья горький след:
листва каштанов словно проржавела,
и небо словно выцвело, истлело,
и мир похож на сонный лазарет.

Бурьян на пустырях совсем иссох,
хоть вымахал по плечи, даже выше,
кузнечики трещат, но как-то тише,
и замер, словно сник, чертополох.

И свет идёт на убыль с каждым днём,
косые тени всё длиннее в полдень,
и мысль мелькнёт: как скучен мир Господень
в довольстве и бездействии своём.

Сентябрь. Ещё тепло. Хочу, чтоб также старость
клонила бы меня едва заметно ниц
как тает солнца свет день изо дня на радость
любителям дождей и мокрых черепиц.

А всё ж пока тепло, и солнце светит мягко —
как деликатный друг, — не мучая жарой.
«И снова хорошо, природа молодчага», —
подумал про себя лирический герой.

Снаружи хорошо, а что внутри героя?
Любовь иль пустота? Иллюзия иль страх?
Душа его лежит в развалинах как Троя,
остались лишь ресниц дрожание и взмах.

Осенние листы желтеют на асфальте,
и дворник тянет шланг, чтобы полить газон,
он думает о том, что не забит пенальти
(вчера смотрел футбол) и смотрит на ворон.

Как хорошо гулять и снова видеть осень,
на лавочке сидят мамашки, кофе пьют,
в колясках дети спят, — не будь претенциозен, —
не требуй ничего за даденный уют.

Подальше от литературы,
поближе к жизни корневой.
Вот первый снег, и дворник хмурый
мне улыбается впервой.

Что нá сердце легло мужчины?
Какое старое кино
вдруг озарило без причины
в нём угол сердца, где темно?

И как у алтаря невеста
земля сейчас белым-бела,
и мир как из другого теста,
и ангел снег смахнул с крыла.

И, окунувшись в детство зримо,
в молчаньи с дворником таим
то, что  в словах невыразимо...
Вот первый снег, мы говорим.

Бабушка и мама мне давали
сладкую холодную кутью.
Мир вокруг, как вещи на вокзале,
собран был навстречу бытию.

Я не знал значения обряда,
было мне тогда лет пять едва.
Бабушка сказала: «Скушать надо»
и ещё какие-то слова.

«Вкусно?» — меня спрашивала мама,
«Да», — я отвечал, измазав рот.
Этою минутой, давней самой,
грею сердце я который год.

Что-то опустилось вдруг на темя
в то мгновенье, словно кто подул...
Я услышал только «...в Вифлееме...»,
под собой раскачивая стул.

Ветер выл и дребезжали стёкла
на веранде — что за Вифлеем?..
И звезда зажглась на небе блёклом —
я ещё не знал тогда, зачем.