Я возвратился с работы домой.
Молча разделся как будто немой.

Снял свой пиджак и рубашку и брюки,
не ощутил ни тоски я, ни скуки.

Только чуть-чуть обломала мысля:
щас вот разденусь, а что опосля?

Чем заниматься? Ага, почитаю.
Но для начала, не выпить ли чаю?

Есть пастила и зефир можно съесть.
Сладкого хочется. Сладкое есть.

Скромен мой быт, чуть богаче, чем птица
я в этой жизни. Нормально, сестрица.

В сердце покой, в голове пустота,
всё хорошо. Обманула мечта.

На выключатель на кухне нажал я,
правильно всё в этой жизни, пожалуй.

Дождик пошёл за окном. Хорошо.
Вот и весна. Что я в жизни нашёл?

Просто привык. Я уселся на стульчик.
Чайник кипит. Будет всё-таки лучше.

Всё еще сложится, нужно лишь ждать.
Впрочем, не стоит впустую мечтать.

Мясо пожарю сегодня на ужин.
Тихо, спокойно. Никто мне не нужен.

Лёг на диван. Хорошо ощущать
сытость в желудке и просто лежать.

Просто лежать и читать. Сделал тише
я телевизор. Открыл Макса Фриша.

Нет, надо вырубить телек совсем.
Так-то вот лучше. Включу ровно в семь.

Фриш мой любимый писатель, похоже,
на настоящий момент. Он поможет.

С каждою строчкой души пустота ль
глубже и выше?.. Растёт вертикаль.

Перечисляет предметы писатель.
Им имена дает словно Создатель.

Я удивляюсь: закат, валуны,
море, трава, бледный месяц луны.

Или вот город: трамвай, мостовая,
здание банка, бутылка пивная.

Или герой вот: оделся, взглянул
в зеркало, шаркнул ногой, сел на стул.

Словно наезд кинокамеры: круча,
глина и камни, навозная куча...

Нет философии, есть только мир
образов, жестов. И, словно факир,

преображает писатель предметы:
вот запотевший стакан, сигареты...

Странное дело: как будто открыл
дверь в бесконечность. Такой вот посыл.

Как хорошо. Пропущу я, конечно,
«Новости» нынче. Там новость конечна.

Я за столом. На обои гляжу.
То ли пишу, то ли словно вяжу.

Видимо, так коротаю я время.
Что ж, одиночество — лёгкое бремя.

Слева лежат на столе стопки книг,
справа лежат на столе стопки книг.

Девы Марии фигурка из гипса
передо мной на столе, там, где Ибсен.

В рамочке фото: в швейцарских горах
Ира сидит на покатых камнях.

Ножки скрестила, упёрлась руками
в камень холодный. Холодный ведь камень.

Сзади неё вдалеке зубцы гор
снегом покрытые. Неба шатёр.

Солнца лучи у неё за спиною.
Тень перед нею и перед горою.

Что я сижу? Я собрался писать.
Правду сказать? Иль опять промолчать?

Тень на обои от шкафа ложится.
Правда-неправда — всё стерпит страница.

Главное, время заполнить трудом,
чтоб успокоилось сердце потом.

То ли простыл, то ли нет. Не понять.
Лай за окном непрерывный опять.

Сорятся, видимо, чьи-то собаки.
Жизнь у собаки от драки до драки.

В горле першит. Не простуды ли знак?
Что-то неважно мне. Впрочем, пустяк.

Жизнь у собаки от драки до драки.
Да. Мы, похоже, как эти собаки.

Страсти, рефлексы, инстинкты взялись
смело за дело. И это-то жизнь!..

Градусник надо подмышку засунуть.
Всё хорошо. Если плохо, то плюнуть.

Просто лежать и смотреть в потолок.
Просто лежать и смотреть в потолок.

Смолкли собаки, а, может, забылся
я, вспоминая, как счастья лишился.

Не огорчаться. К чему? Ни к чему.
Быть благодарным. Судьбе и Ему.

Может, Ему благодарность, как пища,
и не нужна. Я же сердце подчищу.

Ветер гудит всё сильнее на крыше.
Снова улёгся, открыл Макса Фриша.

Но положил себе книгу на грудь,
может попробовать лучше уснуть?

Вот и закончился день, так похожий
на предыдущие. День ещё прожит.

Выключил свет и улёгся в кровать.
Не вспоминай. Да и что вспоминать?

Ветер на крыше вовсю завывает.
Дождь за окном. Всё на свете бывает.

Детские страхи припомнил опять.
Сладко их вновь было б мне испытать.

Впрочем, итак беспокойство и смута
в сердце моём всё сильней почему-то.

Это смятенье лелею в душе:
сладко лишь мне и не страшно уже.

Дождь перестал. Ветер стих. Пролетела
жизнь пред глазами. И вот оно — тело,

тело, в котором душа. Тридцать пять
лет говорят ему. Трудно сказать.

Скоро усну. Ничего не тревожит.
Всё улеглось. День ещё один прожит.

Весна почти прошла. Прошло и вдохновенье.
А было ли оно? Не ведаю — бог весть.
Последнее пишу сейчас стихотворенье
за этот я сезон весенний. Предпочесть

сонет решился я всем прочим формам. Это
не символ, а, скорей, лишь прихоть, да и та
случайности дитя, поскольку для сонета
мой прозаичен дух, и не влечёт мечта.

Мечты, мои мечты, разбились вы как волны
о берег жизни той, что противостоит
вам многие года, и список ваш неполный

хранят мои стихи, а память не хранит.
Душа как море спит, — на море штиль, не смута,
и всё-таки оно чуть мёртвое как будто.

Вот майский гром, а вот окно,
где в небесах черным-черно,
а дом напротив, белый, блочный,
лучом закатным и проточным,
как светом правды озарён.
И кто в картинке растворён?

Дождь хлещет по асфальту так,
как будто посягает мрак
весну загнать обратно в почку
назло зелёному листочку,
чей взрыв салатовый — на взгляд —
рапидом времени заснят.

Луч солнца скрылся, дождь прошёл
в одно мгновенье: хорошо!
А под окном моим рябина
блестит — рекламная витрина
нерукотворная — корой,
как всех времён телегерой.

Белеют тучки в синеве,
свет льётся с неба слишком яркий,
и возникает без помарки
стих в восхищённой голове.

Щебечут птички за окном,
и льётся музыка из окон
как завиток, как женский локон
в лучах, которые кругом.

Но скрылось солнце, тень легла
как вековечное сомненье,
и за окном всё то же пенье,
но радость в сердце умерла.

Люблю я родину обычною любовью.
Люблю я песен русских простоту
и грусть высокую, люблю таить мечту,
бродя по деревенскому подворью.

И детство вспоминая, средь двора
запущенного я люблю в печали
бродить и голос умерших едва ли
не слышать, словно он звучал вчера.

Люблю, в Москву вернувшись, радость знать
как в обретённой заново потере,
и фильм люблю «Москва слезам не верит»,
и осени дождливой благодать.

Люблю снобизм московский, и улыбку
красавицы с рекламного щита,
и понимая, что вокруг тщета,
порой люблю всеобщую ошибку.

И кадры кинохроники с полей
сражений пробивают вдруг на слёзы.
И, как лекарство, принимаешь дозы
суровой правды родины своей...

Это было так давно:
танцы в клубе допоздна.
Мозаичное панно
«Комсомольская весна».

Светомузыка и хрип
в микрофон, что чуть фонит:
«В свой вагон зашла она,
улыбнулась из окна».

А из этой толкотни
выйди, воздуха глотни,
сигаретку закури,
ни о чём поговори.

В небе звёзды так крупны
словно на лимане соль,
но они мне не видны —
ум мне застит алкоголь.

Лишь потом, когда уже
провожу подругу спать,
я на горнем этаже
встречусь с совестью опять.

И, пристыженный, паду
на скрипучую кровать
и задумчиво звезду
буду в небе наблюдать.

Сквозь ажурную листву
веток яблони в саду
взгляд пущу по существу
и слезами изойду.

И розовый гранитный особняк,
и Зинаида Гиппиус — кузина
директора училища — всё так:
Россия, звёзды, Мнемозина.

Экслибрис в толстых томиках Дюма,
и бабочка на листьях скабиозы,
всё это рядом — не сойти б с ума —
о, этих грёз убийственные дозы!

И ночь расстрела грезится ему
в своей стране, где не найти участья,
где хорошо немногим... никому,
но весь овраг в черемухе — о, счастье!..

День серый, но как будто чем-то новый,
летают мошки белые под носом,
и дворник, к испытаниям готовый,
снег посыпает солью, словно просом.

Я в магазин утоптанной дорожкой
иду, в карманах руки отогревши;
сидит старушка на скамейке с кошкой,
и яблоками пахнет снег осевший.

Читать людей, как будто бы донос,
с ума сойти от собственных ошибок,
и утирать брутальный римский нос
своей судьбе спокойствием улыбок.

Я падаю, уже не поднимусь,
как хорошо последнее паденье!
Я весь в ничто перетекаю, жмусь
я к людям, как растение к растеньям...

Когда мне было десять лет,
я выглядел иначе,
я был блондином, не был сед
и был вождём аппачей.

Теперь ничейный я не вождь,
зато себе хозяин:
люблю в окно смотреть на дождь
с метафизических окраин.

Когда я сдохну, над могилой
прольётся дождь, и никого
я не увижу, даже милой,
и даже друга своего.

Крест покосится, лопухами
могилка прорастёт, увы,
поклонница, смердя духами,
не склонит нежной головы

над важным трупом. Только готы
напившись пива, обоссут
прогнивший крест мой или боты
о край заградки оботрут.

И хорошо. И так и надо.
Я сам как вы, я делал так.
И потому весёлым взглядом
вас провожаю на тусняк...

На металлические реки,
по улицам Москвы текущие,
гляжу, почёсывая веки,
и думаю о нашем будущем.

И думаю: вот это на фиг
цивилизация! С ума сойти!
Курчавый, как Артём Варгафтик,
не скажет Бог: рукой не мацайте

моё Творение, уроды!
А мы такие, мы рукастые!..
И в металлические воды,
текущие «Оками», «Маздами»,

«Тойотами» и «Мерседесами»,
вхожу я, пасынок Московии,
и напеваю тихо: бэса мэ...
ну то есть... муча... ну вы поняли!..

Ночные мысли — как укол
иголки в нервное сплетенье,
и мысль двоится: так вот, мол,
и едет крыша от биенья

упорной думы, что ежом
топорщится в мозгу бесплодном,
и душу — ниже этажом
живущую — волной холодной

зальет отчаянье... Но сил
набравшись или выпив водки,
уснёшь и, глядь, переступил
через отчаянье кокотки,

в тебе живущей, словно жизнь
тебя содержит слишком плохо...
Гляди на солнце и держись —
так утром скажешь после вздоха...

Я шёл сегодня по улице,
капало с крыш, светило солнце,
было ярко, приходилось жмуриться,
и потому я походил на японца.

Я думал о тайной печали
и радовался весеннему настроению,
у книжного магазина кричали
весело девушки — новое поколение.

Было шумно — Тверская всё-таки,
как хорошо жить на свете, думал я,
и вдыхал вкусный воздух в лёгкие,
как воду пил в реке Амударья.

Кстати, Амударья. Названье из детства,
СССР, урок географии,
долго живу я, скажу без кокетства.
(Не вспоминай, не смотри фотографии...)

Я так же юн и такой же ребёнок,
только уставший и малость напуганный,
в стекле отразился мой подбородок,
а вот и я сам — возрастом застуканный —

какой-то взрослый мужчина,
сорока лет, с длинными патлами,
но ничего, это не кручина,
я счастлив здесь и сейчас, это главное.

Жизнь похожа на рваный мешок с картошкой,
дни бегут — расползается шов,
и, просыпав на землю тяжесть мира, рыжим Антошкой
стоите и думаете: хорошо.

Стоите среди поля  и думаете — куда я шёл?
Какая разница, если нет желаний.
Можно, конечно, в книжке почиркать карандашом,
но лучше так наслаждаться, без знаний.

И начинаете идти, потому что страх подгоняет,
впереди горизонт, позади висельником качается
память сердца, но надежда не умирает:
«Ничего, завтра будет лучше!»...
                                  Но ничего не случается...

Солнечное небо, обгоревший живот,
даже веки щиплет — тоже обгорели,
я занимаюсь делом или наоборот:
вглядываюсь пристально в призрак цели.

Я в Севастополе. Славный город.
С утра до вечера какое-то колыхание
тела в пространстве, мыслей мелькание
и здоровый, по распорядку, голод.

Я режиссёр — ничего лишнего
в голову не лезет — приятный взгляд вовне;
разве что иногда раздражаюсь на ближнего,
когда что-то не так, как хотелось бы мне.

Хорошо. Лучшего не надо.
Впрочем, почему-то жалко времени...
Вокруг балюстрады, лестницы, колоннады,
инкерманский камень и братья по племени.

Мне некогда подумать о себе —
работаю порой до самой ночи.
Мне некогда подумать о судьбе,
о справедливости и огорчаться очень.

Так жгу я настоящее, увы,
не думая о сделанного смысле,
и к ночи из чугунной головы
не вытянуть живой и свежей мысли.

Забыв себя и прошлоё своё,
работаю, вгрызаясь в нечто вящее
сознанием, что точно копиё
в цель замысла летит сквозь настоящее.

Но это настоящее — говно,
ведь я теперь работаю в кино,
а это компромисс на компромиссе.
И есть желанье дать пинка актрисе,

а нужно улыбаться — я стараюсь
и научаюсь — сам с собой в борьбе.
Мне некогда подумать о себе,
о том, во что я тихо превращаюсь...