Летали лошади. Садились на цветы
изношенные туфли. Я был в горе.
Зачем оделся я? Зачем упала ты
на остриё моё? Опять лав стори.

Маяк мигал, и сухо плыл закат,
одежда раздевалась. Мое тело
телесным было. Ты же захотела
обуть меня в прекрасную из ват!

Вот западня. Я снова утонул
в том обруче. Открой же свою тайну:
где гильотина из кромешных скул
кончается? О, не мигай случайно!

Безумие не в том, чтобы не знать.
Безумие разгуливает в чашках.
Откройте то, что дало мне понять
о цвете парника и замарашках.

О, красота! Налейся изнутри.
Убейте смысл — и красоту убьёте.
На небе точки, хочется: утри!
откройте рот, скажите, как живёте.

Оружие в тебе. Оно вокруг.
Цель ускользает, красота подавно.
Вокруг окно. Смотри как мёртвый друг
пьет Windows из угла и смотрит явно!..

О, лупальцы! Кегерда ля камур
начнется вновь? Открой же накрывало!
Летает снег. На улице июль
пьет пиво на загривке у вокзала.

Откройте что. Хочу понять тебя:
костель вербес иль всё-таки откуда?
Я пьян всегда не понаслышке бя,
открой вчера как будто и посуда.

Ну что ж, поэт, когда-то усеклись
от прошлого. Поэтому понятно.
Прозрачен стих мой, хочешь, поделись.
Во всем кышмыш. Как ангел ты в парадном.

Лябяка нози. Ты опять ушла.
У опы дырчах. Всё-таки не надо.
Папайя ренегата догнала
на выходе из арки зоосада.

Сквозь анфиладу шелестит Гомер,
он амфору закуривает грустно
и говорит: «Папайя или хер,
не всё ль равно?» И умирает устно.

Кель вельми да когда-нибудь ещё
увидимся с тобой, моя мегера.
Облупленное небо сыплет с щёк
лак времени, и в бок плывет галера.

Когда-то я любил взамен алкать,
байбаком улетучиваться пышно
над городом, тесьмою еле слышно
возить по гайдамакам и гадать.

Но всё прошло. Украшена галета
то иноходью, то — когда ещё?
Стихи писать инструментальщик где-то
подсмотрит раз под куполом-плащом.

Чего? Сказал. Маэстро, повтори.
Когда-нибудь откроешь итальянский
как алиби, и ветер маломальский
тебе откроет рот: живьём утри!

Неправда ли, всё так, как не хочу.
Жизнь клеится, и водоросли виснут
вокруг огня, и наконец-то стиснут
мечты вокруг обмотанных в парчу.

Ничто не вечно. Хочется домой.
Открой окно и выгляни наружу:
асфальт травой покрыт, и ты разбужен,
как заскучавший насмерть домовой.

Налей меня. И выпей, наконец.
Обуйся в жизнь и не гляди сурово.
Жизнь прожита и не вместилось в Слово
лишь потому, что щебень — не Творец.

Сидела бабочка на розовой игле,
Глядела на меня раскосыми глазами,
Летали облака в вечнозелёной мгле,
И пели суслики кривыми голосами.

Откройте мне в открытое окно,
Я вечности должник и друг всему живому,
Вот только серости живое полотно
Колышется лишь так, всегда не по иному.

О, дружба вечная с синицею в руке!
Смазливая и юная дурнушка
Всегда омоет смысл и лыко в молоке
И скажет: посмотри, вот новый Пушкин!

Не верю я, атлет, не верю никому,
А верю лишь звезде пугливого паяца,
Который удручён, которого пойму,
Поскольку и меня хватала жизнь за яйца.

Вернуться бы под утро в не себя,
Укутаться б в оранжевое поле
И, никого не помня, не любя,
Стать навсегда виньеткой и паролем.

Позолоти мне слово, альбатрос,
Ты дома не имеешь и ты волен
Глядеть на всё, как вечно смотрит нос,
А я хочу — и потому я болен.

Пусть одиночеством дохнёт вечнозелёным
И воздуха не хватит для дыханья,
Быть одному и голосом дублёным
Петь только нежный бред воспоминанья.

Колышется вчерашняя вершина,
На свете нет культурного пространства,
Есть только сети образов и глина
В изменчивом, как признак постоянства.

Но что за дело мне, шахтёру света,
Летайте самолётом в  лапидарность,
Я видел свет, линейкою за это
Я получил от мира в благодарность.

Слова затёртые и чувства
Я достаю из пиджака,
Верните взбитое искусство
Тому, кто хуже простака.

Хочу серебряного неба,
Искусства же хрустальный зад
Я презираю больше хлеба
И всем моргаю наугад.

По небу плыли сети, им навстречу
Другие сети плыли словно мошки,
На берегу поэт сиял, и вечер
Показывал все русские матрешки.

Оранжевый достал поэт фломастер
И вытряхнул из сердца хлам прекрасный,
И вот с тех пор он потеплевший мастер,
Хотя в душе он носит гвоздь опасный.

Попавший в сети выглядит нелепо,
Он смотрит волкодавом на пространство,
Он видит сгустки движущихся слепо
И откровенье прячет как убранство.

Я есть надежда синего отлива,
Ты розовый и потому ты лучше.
Феб лучезарный, сделав мне красиво,
Вслух говорит, что жизнь — счастливый случай.

Поверю негодяю и поэту,
Смысл разорву на блёстки и кусочки,
Оденусь в бирюзовое полено
И ласково пройду к финальной точке...

Забита голова дровами неги
И мыслей непрозрачных чую тяжесть,
И каждый день мечтаю о побеге
Туда, где я мартышка; помню, я же
Всегда мечтал о падающем снеге
И кисточкой вращался на плюмаже.

Когда я был мартышкой, всё на свете
Казалось мне избыточным и странным,
Я попадал пороку прямо в сети
И слог мой был изящно деревянным,
Но я родился, Освальд, не за этим —
Зачем — забыл — под полотном пространным.

Я жимолость серебряная в рамке,
Когда гляжу в глаза газели-самке.

И сердце, как агатовая брошь,
Всё накаляется, как нервы самозванки.

Отдайся мне, сияющая ложь,
Дай мне проникнуть в темноту баранки.

Мне твой кружок под кустиком дороже,
Чем истины сверкающее ложе.

Не вздумайте не требовать признанья
От мира из воды и колымаги,
Нам все должны — за жгучие старанья
Чертить огнём и кровью на бумаге.

Да, мы, поэты, истину видали
Такую, что и скромности не надо,
Когда крутились Божии педали
У нас в душе и — перед нашим взглядом!

День кончился, не кончилось лишь зренье,
Оно скользит под разными углами,
И мира раскладное оперенье
Я зрю под монолитными телами.

Хочу увидеть круглого незнайку
В ногах у несгорающего Феба,
Божественную слыша балалайку
Зарисовать все паутинки неба.

А если не получится — в квадрате
Остаться жить, округлость презирая,
И быть как все, не помня об утрате,
И умирать, еще не умирая.

Ревнивый отпрыск рыбьего отродья,
Хожу я, вспоминая те томленья,
Когда сама Богиня плодородья
Глядела вверх, где плыл стихотворенья
Волнистый дым, а я дышал, воруя
Слова для наготы и поцелуя.

То было завтра, а вчера наступит,
Когда сегодня притечёт в сегодня,
Тогда кирпичик вдохновенья купит
Журнальный клоп — со славой мертвых сводня, —
Но я-то буду плыть волнистым дымом
Сквозь вас и кирпичи в обложках, мимо...

Пофнутий любит мир теней и колыханий,
Он видит искренность как ряд смешных стараний,
Он бродит там, где шепчут истину ему шалфеи,
И матери рождают пчёл для грузноватой феи.

Пофнутий родом был из Ново-Орлеана,
Он звуки понимал как шумность океана.

Он вслушивался зрением в наплывы,
И кровоточил смех его как рана.

Души его прекрасные порывы
Читали два изысканных барана.

Конечно, он счастливчик был, Пофнутий, —
Так мне сказал краснодеревщик муфтий.

Я утром был мохнатый и красивый,
А завтра — выпил яду громогласно,
И вот я умираю, что есть силы,
От истины, которая прекрасна.

И хладным пóтом надышавшись вволю,
Сложился я под расписные стены,
Примериваясь сердцем к алкоголю,
Вернулся к вам из площадной гиенны.

Смысл жизни вне труда лежит и тает,
Давайте же плясать до Воскресенья,
Пускай душа квадратное катает,
Испытывая грязное томленье.

Нет дела мне, весёлому бродяге,
До истины из грязи и движенья,
Я снова опускаюсь в колымаге
Туда, где нет ни сна, ни воскресенья!

Верните мне обеты и задворки,
Я есть поэт — изящный оборванец,
Я ем из глины дождевые корки,
И прошлого ношу дырявый ранец.

Не слушайте всамделишных пророков,
Вы не вместите огневых горошин,
Откройте окна для прямых пороков
И каждый будет кривизною брошен.

Нам не нужна верховная поэза!
Я кровь смываю с лезвия природы
И говорю: Он всё-таки зарезан
И выброшен из проливной колоды!

Я протрезвел и выбрался наружу
Из целого соцветия ошибок,
И понял, наконец, что я не нужен
В аквариуме золотистых рыбок.

Что ж, буду плавать там, где хмурый Вася
Высматривает скромную добычу,
И, плавниками воду пидорася,
С печалью неземной глядит набычась.

Я буду ему братом, он сестрою,
И кончим с этим миром разделённых
На умных и неумных, на героев
И на бродяг, в прекрасное влюбленных...

Я бабочка нелепая в квадрате,
Покрыта прошлогодними снегами,
Меня изящно девушки лягали,
Когда я рушником летала в хате.

Теперь о красоте пекутся боги,
А я пекусь о палочке бамбука,
Вокруг меня огни и много стука
И у окна распоротые ноги.

Я не хочу слепого целованья,
Я новый хлеб солю презреньем старым,
Душа моя влюбила все удары
И потому не надо мне названья!

Я рыжий, но для истины не рыжий,
Избит, и не избит толпой заочно,
Я вижу то, что человеком движет,
Но только чуть расплывчато, неточно.

И в этот смутный сгусток направляю
Насмешливость свою, а прежде — ужас;
Вы верите в судьбу: я поздравляю,
Вы лишь пельмень, а мне смешно к тому же.

Да, я любимец бога стеклотары
И потому я жидкость без названья.
Судьбы ведь нет, а кто же мне удары
Тогда наносит — голова баранья?

Наверно сам себя я изувечил
И выстрелил в висок себе — ошибкой.
А, может быть, любовью я отмечен
Тем, кто на весь абсурд глядит с улыбкой?

Смешно так думать, будто кто-то смотрит,
Да думать так нечестно и бесстыдно.
Я цепь случайностей  и в этом подвиг,
Хоть подвиг слово глупое как видно...

Вокруг брегета пляшут махаоны
В зелёных колпаках и бьют поклоны.

Они глядят на солнечные стрелки
И метят все в цыганские бароны.

У них сердца — резиновые грелки
И их слова — простые закидоны.

Я сам был махаоном в прошлой жизни,
Но не стерпел презрения к отчизне.

Как голова болит из-за китайской розы,
В кустах шиповника укрылся я от стужи,
В Москве ведь в августе ужасные морозы,
Я вновь самим собою вызван и разбужен.

Избыток счастья не грозит седому уху,
Я в прошлой жизни был викарий красноносый,
Я не обидел даже Лайли или муху
И отвечал на все их круглые вопросы.

Там, где гуляют синеблузые восторги
И непрозрачная прозрачность непрозрачна,
Там страсти грубые ведут земные торги,
Там я живу без главной цели и безбрачно.

А ведь когда-то видел я живое небо,
Где непрозрачная прозрачность вдруг прозрачной
Явилась мне, и потому, где я бы ни был,
Везде живу без главной цели и безбрачно...

Расколота фарфоровая кружка
И бог во мне кристаллом лег в осадок,
Зарывшись в землю, костяная мушка,
Смеется синим, будто так и надо.

Я сам себе налью квадратный корень
И выпью уравнение бесстрашно,
И после мою мраморную голень
Пускай поставят там, где боль и брашна.

Вокруг меня сухие ломоносы,
Сердца людей — слепые эолиты,
К чему глядеть на вечные вопросы,
Когда они репейником увиты?

То, что прекрасно, то — летает выше,
Все грубости — на землю упадают.
Вокруг снуют серебряные мыши,
И красным смехом, торжествуя, лают.

Я видел чертежи и колыханье,
Зачем мне это знание-обуза?
Верните мне сияние незнанья,
И обморочный свет забудет муза.

Когда мне плохо, значит, хорошо мне,
Разбит стеклянный компас в сердце глупом,
Пускай падений всех мне не запомнить,
Всё разберет под солнечною лупой
Тот, кто вотще сидит в каменоломне
И щерится изысканно и тупо.

Люблю я краснобокую угрюмость,
Когда я занят смесью слов и лака.
Не повторяйся же, слепая юность,
Лежи на дне, мой брат, и бойся плакать
Над ноющим колодцем, бойся плюнуть
Туда, где воет Божия собака.

Я упаду когда-то вверх ногами,
Разбив стеклянный голос об эстраду,
И глянцевое небо с облаками
Устроит конфетти и канонаду.

Я не хочу фальшивого лобзанья,
Противны мне все сахарные квочки,
Пусть не заплачут Лондон и Лазанья,
Завернутые в русские платочки.

Лишь горькие лобзанья вспоминая
Той, что царица сгорбленного рая,
Уйду туда, где встретится другая,
И я предам, от жалости рыдая.

В томленья грязные люблю сажать морковь
И ждать, что вырастет: а может быть любовь?

Пока ты говорил, тебе я верил,
Но ты зевнул, и я увидел зверя.

Не нужно философии, дружок,
Вот ты зевнул и приоткрыл мне двери

В животный мир — ты был правдив как бог;
Но ты испортил всё, когда при деле

Вновь оказался ум твой; но теперь
Ему не верил я — ведь ты был зверь.