Вот момент настаёт, он давно уж настал,
когда я вспоминаю о прошлом,
и находятся сами собою слова,
и сказать слово искренно можно.

Я давно, я давно о тебе написать
собирался, но, помнится, прежде
слов я нужных найти всё не мог и молчать
оставалось мне только, невежде.

Помню, ты умерла, я вернулся служить
на свою пограничную «точку»,
там, в горах, в твою память стихи я сложить
всё пытался, придумал лишь строчку.

Помню день, белый день, снег вокруг и мороз,
я на вышке стою с автоматом,
вспоминаю тебя и бубню всё под нос
одну строчку, что так кривовата.

«Как же так, — говорю я себе, — ты стихи
сочиняешь о службе, о быте,
а о матери сил написать ни строки
нет в тебе. Как же так? Объясните».

Я теперь понимаю ту косность пера,
просто всё впереди еще было,
а теперь, по ту сторону зла и добра,
о тебе вспомнил я с новой силой.

И легко, так легко сочинять мне слова
в твою память, что, может быть, это
вовсе и не стихи, раз растут как трава
эти строчки, без воли поэта.

Ты ведь так не хотела, чтоб был я поэт,
я и сам чуть стыдился пристрастья,
а теперь тебя нет, и давно уже нет,
я же всё сочиняю. Несчастье.

Я вчера вот достал фотографий твоих
стопку в книжном шкафу и увидел
как была молода ты, красивей других,
словно муза, что чаял Овидий.

Ты простишь меня? Знаю, простишь, но корит
меня совесть за многое... Да уж.
Вот, едва не сболтнул, что сказать не велит
стыд, — мне легче, что ты умерла уж.

Ты меня поняла, так прости же опять
за такое худое признанье,
там, где встретимся мы, я сумею сказать
как я рад и как рад был заране...

Как всё-таки уносит жизнь
от идеала, словно лодку
уносит в море, — оглядись —
земли ты не увидишь сотку

вокруг себя, — ни маяка,
ни прочего ориентира,
вокруг пустынно, ты да лира,
и мудрость чья-то высока.

Не доверяешь никому
и полагаешься на опыт
житейский свой, который му-
чительно сознанье копит.

И выдаёшь такую речь:
пурга всё это: книги, лица
отечества, которых сечь
давно пора по ягодицам.

Я источился, и моё
сознание, нет, не выносит,
когда встречаю я враньё,
и мщения душонка просит.

Но озираешься вокруг
и опираешься сердечно
на тех, кто ближе, кто твой друг,
и думаешь: всё быстротечно...

Звёздная, чёрная, тёплая ночь.
Слышатся возгласы с моря.
Мама ушла на концерт в Дом культуры,
как бы чего не случилось.

Где-то в крапиве стрекочут сверчки,
блеет овца за оградой,
ВИА какой-то сегодня поёт
в клубе. И все из Москвы аж.

Странно, из сáмой Москвы, а сюда
путь их привёл, значит знают,
что есть совхоз такой в нашей стране,
маленький, а им известный.

Да, чудеса... Но когда ж наконец
мама вернётся с концерта.
Бабушка спит уж, и дед вон храпит,
мне б их спокойствие духа.

Тёплая ночь, очень тёплая ночь,
если в трусах по деревне
я пробегуся трусцой, — ничего,
тёмная ночь, не заметят.

Маме навстречу я выйду, авось
встречу ее по дороге.
Ног не порезать бы в сей темноте,
бьют ведь бутылки мерзавцы.

Что же, вон люди с концерта идут,
всё, побегу я обратно,
мама сейчас возвратится, ура,
прям облегченье такое.

Небо какое! Всё в звёздах. Вот мир
странно устроен, однако.
Что наши горести, беды, когда
всё так ничтожно в сравненье

с космосом? Да. Вот упала звезда.
Жаль, не успел загадать я
это желание, чтобы скорей
мама с концерта вернулась...

Летним утром я встану и выйду опять променад
совершить перед завтраком, на заржавелой железке
подтянусь десять раз, окунусь в море, рад,
что так правильно жизнь я веду, и смущённо, по-детски,
засмотрюсь на красавицу справа, что роет в песке
ямку с младшей сестрёнкой и буду затем растираться
полотенцем махровым иль вафельным, на волоске
видеть каплю воды, что блестит, а затем возвращаться
стану в дом по дороге, покрытой асфальтом, в жару
мягким, очень горячим для ступней ребенка,
и насвистывать что-нибудь, видя, как брат по двору
уже шастает, ищет меня, и тогда ему звонко
закричу: «Эй, Сергей!» и почти что бегом
устремлюсь я к нему, угадав, что мой брат на мопеде
в это утро, а значит куда-то сейчас мы вдвоём
прокатиться поедем и в лёгкой, весёлой беседе
проведём мы полдня, почти вечность, а после обед,
и любимая бабушка будет борщом и глазуньей
с вермишелью кормить и кричать мне сердито вослед:
«Полежал бы в тенёчке с часок», но меня уже сдуло
со двора, словно ветром, — я к брату помчался гулять,
где забравшись в чужой огород за арбузами, страхом
и геройством своим наслаждаемся с братом опять
как вчера, но уж с меньшим нахальством, размахом,
и залезши в курятник, арбуз об коленку разбив,
с учащённым до нервной икоты биением сердца,
будем есть эту мякоть, лицо и живот извозив
в этой мякоти, пчёл отгоняя, локтем и коленцем
упираясь в куриный помёт и солому, а после бежать
под колонкою мыться, а вечером снова на море
мы отправимся с братом, где будем друг в друга кидать
мокрой тиной, песком, и, не ведая, в общем-то, горя,
поздно вечером я, заглядевшись на звёздную пыль,
загрущу вдруг о жизни, такой быстротечной и бренной,
но усну наконец, и степной безмятежный ковыль
будет тихо шуршать у кровати моей довоенной...

Лежу покойно на диване.
Смотрю в открытое окно,
где в выси, яркой и бескрайней,
чернея, движется пятно.

Не знаю, есть ли над Москвою
орлы летающие, — пусть
то был орёл, хоть я, не скрою,
в том уверять вас побоюсь.

Он так легко парил и плавно,
он так поднялся высоко,
что я подумал: как бы славно
к нему пристроиться рядком.

Из этой маленькой квартиры,
из этих душных, мрачных сфер,
где звуки электронной лиры
мятежный бы не снёс Бодлер.

А мы, привыкшие к уродству
в доступных формах, свой комфорт
не променяем на сиротство
и страшный Дюрера офорт.

Зачем?.. Живём себе в зашоре:
работа, траханье, еда...
Мы не орлы — какое горе!
Мы не летаем — вот беда!..

Она красива и бледна,
ее движенья так пластичны,
пред низким строго холодна,
брезглива перед неприличным.

И всё ж душа ее живёт
в согласье с чувством и любовью:
она роль женщины берёт,
чтоб насладиться этой ролью.

И он, в упор глядящий на
неё, ласкает её взглядом:
ладони, губы, грудь, спина
питают сердце сладким ядом.

Её он хочет... Он влюблён.
«Когда увидимся и где мы?»
Прошедшим он опустошён,
но есть заглавье новой темы.

За униженья, за облом,
за дни отчаянья и страха,
он этой женщиной влеком
как верой — помыслы монаха.

Есть в ней порода, есть завет
духовного перед телесным,
и всё-таки манящий свет
не назовёшь одним небесным.

О да, душа её живёт
в согласье с чувством и любовью:
она роль женщины берёт,
чтоб насладиться этой ролью...

Ровная дорога жизни.
Глазу зацепиться не за что.
Прошлое исчезло в линзе
с обратной перспективой. Мелочным

кажется всё то, что сделал.
Думаю, что деградирую.
Не то, чтобы старею телом,
но юность свою пародирую.

Знал бы я тогда-то, дерзкий,
что душа пойдет порожняя
по миру на каком-то отрезке,
был в речах бы осторожнее.

Понял я китайцев древних —
вежливость — верх добродетели.
Уходи от мыслей скверных,
ведь на небе твои свидетели.

Поэт, пророк, певец любви,
ты, как природа, неподкупен,
ты, словно воздух, всем доступен
и также растворён в крови.

Тобой дыша не замечаем
величья твоего. Так что ж?
Отца ль великим назовёшь,
коль с детства им ты опекаем?

Ты альфа и омега: сны
и яви ядерного века,
все отклоненья человека
становятся с тобой ясны.

Пусть россиянин, каждый житель,
отпразднует твой юбилей.
И я с подружкою своей
по-своему воздам, Учитель!..

Море чернильного цвета
как на ладони с горы.
Туч мрачноваты шатры…
Бабье закончилось лето.

Ржавый, багряный, зелёный
лес на покатой горе.
В Ялте сидеть в октябре
может поэт иль влюблённый.

Еду в «Икарусе» новом,
капли дождя на стекле.
Туча висит на скале…
Как всё постыло знакомо!

Думаю, если бы встретил
в Ялте унылой тебя,
то, твоё тело любя,
осень иначе б заметил.

Тоньше поэзию б выдал
раскрепощённый мой взгляд,
но я зациклен и рад,
что на тебе лишь, мой идол.