ИЗ КНИГИ ШЕСТОЙ.
«ВЕНОК СОНЕТОВ»
(1994 – 1997 гг.)
ИЗ ЦИКЛА «ОПИСЬ ВЕЩЕЙ ПОЭТА»
ПЕЧАТНАЯ МАШИНКА
Обычная печатная машинка.
Местами в пыли, местами нет.
Когда печатаю, случается заминка:
буквы западают. Много лет,
видимо, ей. У меня недавно
она, где-то с полгода. Её
мне отдала знакомая. Плавно
взгляд мой скользит по буквам: Ё
(клавиша пылью покрыта, так как
я ей не пользуюсь, только Е),
О, ТВЁРДЫЙ ЗНАК (в пыли, однако,
также как Ё), К... На столе
машинка стоит. Под ней подстилка
из плотной ткани. Могу прочесть
надпись на корпусе. Вот: МАШИНКА
ПП-305-01. (Тут есть
даже знак качества, тот, советский).
Далее: ТУ-25-01
128-02. НЕМЕЦКИЙ
ЗАВОД ´РОБОТРОН-21-
011´ ПО ЛИЦЕНЗИИ
СССР... Такой вот текст.
Машинка хорошая, я не в претензии,
денег не просит и хлеба не ест.
Местами в пыли, местами нет.
Когда печатаю, случается заминка:
буквы западают. Много лет,
видимо, ей. У меня недавно
она, где-то с полгода. Её
мне отдала знакомая. Плавно
взгляд мой скользит по буквам: Ё
(клавиша пылью покрыта, так как
я ей не пользуюсь, только Е),
О, ТВЁРДЫЙ ЗНАК (в пыли, однако,
также как Ё), К... На столе
машинка стоит. Под ней подстилка
из плотной ткани. Могу прочесть
надпись на корпусе. Вот: МАШИНКА
ПП-305-01. (Тут есть
даже знак качества, тот, советский).
Далее: ТУ-25-01
128-02. НЕМЕЦКИЙ
ЗАВОД ´РОБОТРОН-21-
011´ ПО ЛИЦЕНЗИИ
СССР... Такой вот текст.
Машинка хорошая, я не в претензии,
денег не просит и хлеба не ест.
1994/1995 г.г.
ЛАО-ЦЗЫ
Лао-Цзы на буйволе подъехал
к западной границе Поднебесной.
Наконец-то он один! Лишь эхом
плач одной служанки неизвестной.
Книги, свитки, тушечница, перья,
чжоуских царей библиотеки,
как гласят даосские поверья,
были им оставлены навеки.
Что есть в Поднебесной, что могло бы
удержать мудрейшего от шага
в никуда? Ах, ничего. И злобы
нет на мир, а только лишь отвага.
Детская отвага. Мудрый старец
пыль с лица стирает краем шёлка
и глядит с улыбкой, как китаец
от него добиться хочет толка.
Стражник пристаёт: «Почтенный старец,
не оставишь ли хотя бы книжку
мудрых изречений, чтобы палец
тыкать мог в неё, уча сынишку?»
«В мир рождён Кун-Цзы для вашей нужды, —
Лао-Цзы сказал с улыбкой грустной, —
он Пути и Силе будет чуждый,
он вам даст законы. Впрочем, устно.
Впрочем, вот», — и Лао-Цзы дал свиток
стражнику, уж сидя за отметкой
пограничной, слабый от попыток
мух назойливых рассеять веткой.
Сгорбив плечи и втянувши шею
он покинул родину навеки.
День кончался. «Быстро как темнеет», —
молвил стражник, потирая веки...
к западной границе Поднебесной.
Наконец-то он один! Лишь эхом
плач одной служанки неизвестной.
Книги, свитки, тушечница, перья,
чжоуских царей библиотеки,
как гласят даосские поверья,
были им оставлены навеки.
Что есть в Поднебесной, что могло бы
удержать мудрейшего от шага
в никуда? Ах, ничего. И злобы
нет на мир, а только лишь отвага.
Детская отвага. Мудрый старец
пыль с лица стирает краем шёлка
и глядит с улыбкой, как китаец
от него добиться хочет толка.
Стражник пристаёт: «Почтенный старец,
не оставишь ли хотя бы книжку
мудрых изречений, чтобы палец
тыкать мог в неё, уча сынишку?»
«В мир рождён Кун-Цзы для вашей нужды, —
Лао-Цзы сказал с улыбкой грустной, —
он Пути и Силе будет чуждый,
он вам даст законы. Впрочем, устно.
Впрочем, вот», — и Лао-Цзы дал свиток
стражнику, уж сидя за отметкой
пограничной, слабый от попыток
мух назойливых рассеять веткой.
Сгорбив плечи и втянувши шею
он покинул родину навеки.
День кончался. «Быстро как темнеет», —
молвил стражник, потирая веки...
1995 г.
АНГЕЛ
В дверях подъезда Ангел нежный
столкнулся с Демоном, что шёл
нетвёрдым шагом, хмур и зол,
в свой дом, с Эдемом, кстати, смежный.
Столкнулись, наконец, их взгляды...
Теперь позволь, читатель, мне
их развести и Сатане
дать произнесть кусок тирады.
«Прости, он рёк, — я пьян немного,
тебя я, кажется, смутил...
А, впрочем, всё равно... Я Бога
об этой встрече не просил!»
столкнулся с Демоном, что шёл
нетвёрдым шагом, хмур и зол,
в свой дом, с Эдемом, кстати, смежный.
Столкнулись, наконец, их взгляды...
Теперь позволь, читатель, мне
их развести и Сатане
дать произнесть кусок тирады.
«Прости, он рёк, — я пьян немного,
тебя я, кажется, смутил...
А, впрочем, всё равно... Я Бога
об этой встрече не просил!»
1995 г.
КРЫМ
Борису Румшицкому
Там воздух по-другому выкроен
и сотворяются там люди
немного угловатей, с икрами
коричневыми уж в июне.
Там лёд шкварчит зимой разжиженный
под шинами автомобиля,
и наземь тёплый снег одышливый
ложится плавно, без усилья.
Там все влюбляются пронзительней,
но страсти там не возвышают,
а только любят уморительно
и словно дети не прощают.
И всё-таки там понимание
найдёте фамильярно-нежное
в каком-нибудь белесом Каине,
считающим всех прочих пешками.
Московский говор там до колика
смешит младых аборигенов,
и пишется легко буколика,
и тучки как морская пена.
Я вырос там под небом праздничным
и, что ни день, то вспоминаю
то взгляд какой-нибудь загадочный,
то друга из Бахчисарая...
и сотворяются там люди
немного угловатей, с икрами
коричневыми уж в июне.
Там лёд шкварчит зимой разжиженный
под шинами автомобиля,
и наземь тёплый снег одышливый
ложится плавно, без усилья.
Там все влюбляются пронзительней,
но страсти там не возвышают,
а только любят уморительно
и словно дети не прощают.
И всё-таки там понимание
найдёте фамильярно-нежное
в каком-нибудь белесом Каине,
считающим всех прочих пешками.
Московский говор там до колика
смешит младых аборигенов,
и пишется легко буколика,
и тучки как морская пена.
Я вырос там под небом праздничным
и, что ни день, то вспоминаю
то взгляд какой-нибудь загадочный,
то друга из Бахчисарая...
1995 г.
ИЗ ЦИКЛА
«ОЛЕГ ВАСИЛИЧ ФИЛИПЕНКО»
* * *
Олег Василич Филипенко —
любитель женщин и цветов, —
идет по улице — ты глянь-ка, —
без галстука и без штанов.
Он улыбается всем дамам,
флиртует, словно джентельмен,
и не боится, значит, срама,
совсем как заграничный мэн.
На нем моднячая рубашка
свисает чуть не до колен,
помята снизу вся, бедняжка, —
штанов неизгладимый плен.
Олег Василич Филипенко
не имет срама. Почему ж?
Милиция, братва и «стенка»
ужели не холодный душ?
Нет, он не видит и не слышит
угроз от жизни. Ну ваще!
Он улыбается и дышит
как сэр при шпаге и плаще.
Проходят господа и дамы
и пальцем крутят у виска,
а он от мелодичной гаммы
не отвлекается пока.
Он напевает и воркует,
и восклицает: «Все пройдет!
И та, что не меня целует,
мои стихи хотя б прочтет.
Паситесь, мирные народы.
Я ваш поэт. Мне хорошо.
И потому как вы уроды —
я счастья в жизни не нашел.
И все-таки я посылаю
вам свой привет, свое ура.
Я дефилирую, гуляю,
весна — чудесная пора!»
любитель женщин и цветов, —
идет по улице — ты глянь-ка, —
без галстука и без штанов.
Он улыбается всем дамам,
флиртует, словно джентельмен,
и не боится, значит, срама,
совсем как заграничный мэн.
На нем моднячая рубашка
свисает чуть не до колен,
помята снизу вся, бедняжка, —
штанов неизгладимый плен.
Олег Василич Филипенко
не имет срама. Почему ж?
Милиция, братва и «стенка»
ужели не холодный душ?
Нет, он не видит и не слышит
угроз от жизни. Ну ваще!
Он улыбается и дышит
как сэр при шпаге и плаще.
Проходят господа и дамы
и пальцем крутят у виска,
а он от мелодичной гаммы
не отвлекается пока.
Он напевает и воркует,
и восклицает: «Все пройдет!
И та, что не меня целует,
мои стихи хотя б прочтет.
Паситесь, мирные народы.
Я ваш поэт. Мне хорошо.
И потому как вы уроды —
я счастья в жизни не нашел.
И все-таки я посылаю
вам свой привет, свое ура.
Я дефилирую, гуляю,
весна — чудесная пора!»
31 июля 1996 г.
* * *
Олег Василич Филипенко —
великий русский был поэт.
Он становился на стремянку
и сочинял свой дивный бред.
Его кормили с ложки дети,
а он рычал на них как лев,
и как-то за поступки эти
он претерпел Господний гнев.
Отобрана была стремянка.
Он плакал, бился над собой,
работал над японской танка
и спать ложился чуть живой.
А Боженька глядел сквозь тучи,
стремянку пряча под себя,
и говорил: «Уже ты круче
напишешь вряд ли. Бя-бя-бя!»
Олег Василич покорился
такой убийственной судьбе,
и, знаете, он не напился,
а вышел рыцарем в борьбе.
На все глядеть стал с снисхожденьем,
благословлять всех и прощать,
и занялся церковным пеньем,
чтоб взор к Стремянке обращать.
великий русский был поэт.
Он становился на стремянку
и сочинял свой дивный бред.
Его кормили с ложки дети,
а он рычал на них как лев,
и как-то за поступки эти
он претерпел Господний гнев.
Отобрана была стремянка.
Он плакал, бился над собой,
работал над японской танка
и спать ложился чуть живой.
А Боженька глядел сквозь тучи,
стремянку пряча под себя,
и говорил: «Уже ты круче
напишешь вряд ли. Бя-бя-бя!»
Олег Василич покорился
такой убийственной судьбе,
и, знаете, он не напился,
а вышел рыцарем в борьбе.
На все глядеть стал с снисхожденьем,
благословлять всех и прощать,
и занялся церковным пеньем,
чтоб взор к Стремянке обращать.
31 июля 1996 г.
* * *
Олег Василич Филипенко
великий русский был поэт.
Им создавалася нетленка,
и он носил в груди секрет.
Бывало, с кем-то в разговоре
замолкнет вдруг и погрузит
вовнутрь взгляд, а после в горе
вздохнет так тяжко, паразит.
Иль кажется ну вот, ну вота,
он стал как все, такой же хер
как ты да я, ан, глядь, зевоту
скрывает подлый лицемер.
Ему базар неинтересен
с тобою, друг, дичится нас.
Он не поет российских песен,
а лишь смеется, пидарас.
Он новый гимн писать не хочет
для переменчивой страны,
и потому шестерка строчит
нам эти тексты без вины.
Да полно, есть ли в самом деле
в его душе секрет? Боюсь,
что он валяться на постели
способен только, подлый гусь.
Давайте развенчаем, люди,
пока не поздно подлеца,
тряхнем разок его за груди
и в школу вызовем отца.
Пускай посмотрит на созданье
свое, а то немудрено,
что люди терпят наказанье
за то, что все кругом говно.
Олег Василич Филипенко
ничтожный, мелкий человек.
Нам это ясно. Евтушенко —
вот кто велик, могуч навек!
великий русский был поэт.
Им создавалася нетленка,
и он носил в груди секрет.
Бывало, с кем-то в разговоре
замолкнет вдруг и погрузит
вовнутрь взгляд, а после в горе
вздохнет так тяжко, паразит.
Иль кажется ну вот, ну вота,
он стал как все, такой же хер
как ты да я, ан, глядь, зевоту
скрывает подлый лицемер.
Ему базар неинтересен
с тобою, друг, дичится нас.
Он не поет российских песен,
а лишь смеется, пидарас.
Он новый гимн писать не хочет
для переменчивой страны,
и потому шестерка строчит
нам эти тексты без вины.
Да полно, есть ли в самом деле
в его душе секрет? Боюсь,
что он валяться на постели
способен только, подлый гусь.
Давайте развенчаем, люди,
пока не поздно подлеца,
тряхнем разок его за груди
и в школу вызовем отца.
Пускай посмотрит на созданье
свое, а то немудрено,
что люди терпят наказанье
за то, что все кругом говно.
Олег Василич Филипенко
ничтожный, мелкий человек.
Нам это ясно. Евтушенко —
вот кто велик, могуч навек!
1 августа 1996 г.
* * *
Олег Василич Филипенко
носил в душе избыток чувств
когда был помоложе. Стрелку
он забивал в саду искусств.
Там он встречался с музой, с горним
сознанием, и навсегда
запомнил тот чудесный вторник
шедевр он написал когда.
И долго, долго он носился
с своим шедевром по местам,
где критик рыкает, дивился
их непотребным головам.
Ушей ослиных, просто задниц
вместо голов он столько зрел,
что очутился среди пьяниц,
чтоб не смотреть на беспредел.
Олег Василич Филипенко
еще велик и потому,
что вновь подняться смог, хоть Генка,
браток, и залетел в тюрьму.
Сухим из вод он снова вышел,
за это я его люблю,
хоть стал он поспокойней, тише,
и не кричит уж: «Застрелю!»
Теперь на все глядит он просто,
быт наш простой зауважал,
и стал для творческого роста
он наблюдать природу стал.
Такой вот милый и хороший,
простой и умный человек
живет средь нас и любит кошек,
артистов, пьяниц и калек.
носил в душе избыток чувств
когда был помоложе. Стрелку
он забивал в саду искусств.
Там он встречался с музой, с горним
сознанием, и навсегда
запомнил тот чудесный вторник
шедевр он написал когда.
И долго, долго он носился
с своим шедевром по местам,
где критик рыкает, дивился
их непотребным головам.
Ушей ослиных, просто задниц
вместо голов он столько зрел,
что очутился среди пьяниц,
чтоб не смотреть на беспредел.
Олег Василич Филипенко
еще велик и потому,
что вновь подняться смог, хоть Генка,
браток, и залетел в тюрьму.
Сухим из вод он снова вышел,
за это я его люблю,
хоть стал он поспокойней, тише,
и не кричит уж: «Застрелю!»
Теперь на все глядит он просто,
быт наш простой зауважал,
и стал для творческого роста
он наблюдать природу стал.
Такой вот милый и хороший,
простой и умный человек
живет средь нас и любит кошек,
артистов, пьяниц и калек.
4 августа 1996 г
* * *
Олег Василич Филипенко
был скромен до нельзя в быту.
Он занимал одну времянку,
а мясо отдавал коту.
Он спал на сломанном диване,
не замечая неудобств,
и в облупившейся ва... ванне
растягивался во весь рост.
Олег Василич был послушен
судьбе и зря не унывал.
К гостям и барышням радушен,
он лишь с клопами воевал.
А если видел новых русских
в их неприглядной красоте,
он семечки пред ними лускал, —
короче, был на высоте.
Олег Василич в «Мерседесе»
сидел так просто, так легко,
как будто вырос он в Одессе
и с детства с роскошью знаком.
На самом деле пофигистом
он просто был и потому
и с президентом, и с артистом
легко беседовать ему.
Хоть он рефлексии нечуждый,
но ум его, как инструмент,
не обнаруживал без нужды
свое присутствие в момент.
Из чашки пил вино и кофе
наш неудачник и поэт.
Он в ресторане в Дюссельдорфе
предпочитал всему омлет.
Короче, был во всем великим
Олег Василич, хоть друзья
его клянут, зовя двуликим,
но нам судить его нельзя!
был скромен до нельзя в быту.
Он занимал одну времянку,
а мясо отдавал коту.
Он спал на сломанном диване,
не замечая неудобств,
и в облупившейся ва... ванне
растягивался во весь рост.
Олег Василич был послушен
судьбе и зря не унывал.
К гостям и барышням радушен,
он лишь с клопами воевал.
А если видел новых русских
в их неприглядной красоте,
он семечки пред ними лускал, —
короче, был на высоте.
Олег Василич в «Мерседесе»
сидел так просто, так легко,
как будто вырос он в Одессе
и с детства с роскошью знаком.
На самом деле пофигистом
он просто был и потому
и с президентом, и с артистом
легко беседовать ему.
Хоть он рефлексии нечуждый,
но ум его, как инструмент,
не обнаруживал без нужды
свое присутствие в момент.
Из чашки пил вино и кофе
наш неудачник и поэт.
Он в ресторане в Дюссельдорфе
предпочитал всему омлет.
Короче, был во всем великим
Олег Василич, хоть друзья
его клянут, зовя двуликим,
но нам судить его нельзя!
7 августа 1996 г.