Мои опыты такие:
прорубить дорожку
и найти-таки другие
дали понемножку.

Горизонт всегда один, но
есть на горизонте
нечто новое, что длинно
объяснять увольте.

Это значит, что ты видишь
новыми глазами;
хоть на русском, хоть на идиш —
всё это сказали.

Горизонт всегда один, но
есть на горизонте
тоже вечное, картинно
явленное в понте.

Это значит, чуть повыше
ставить свою планку,
даже если ты, парниша,
бьёшь ногою банку.

Отыщи и переплавь ты
в своём сердце это
и не думай в космонавты,
а иди в поэты.

Здесь откроем мы такое,
что скромнее будем
и не скоро из запоя
возвратимся к людям.

Толк есть, но пишешь пресновато —
сказал я, прочитав свои
стихи последние, когда ты
мне в зеркало сказал: ну и?..

Затем взглянул на стол и розы
уж не увидел, как вчера.
Настало утро; утро прозы.
Какая скверная дыра!

Вчера всё было так прекрасно,
а нынче всё поблекло. Нет,
не перелезешь ты, несчастный,
через возникший парапет.

Увы, вчерашнее сокрыто
от глаз твоих стеной глухой.
Тебе оставлено корыто,
а поле вспахивай сохой.

Держись поближе к печке, парень,
и от неё, сынок, пляши,
и, может, жизнь тебе подарит
грамм пять небесной анаши.

Жду — сижу на стуле —
твоего звонка.
Отливаю пули —
строчки на века.

Стыдно так убого,
мил поэт, писать.
Будет ли подмога —
неизвестно, б.....

Что ещё добавить?
Всё сказал любя.
Но молчать заставить
выше сил себя.

Вдруг случится праздник:
неизвестно как
напишу, проказник,
некий новый знак.

Формулу открою
новую цветка
и структуру вскрою
жизни мотылька.

Слов случайных корень
извлекай, спеши,
в творческом отборе
из ядра души.

Всё, что ты, как здрасте
ляпнешь наобум,
чрез горнило страсти
протащил твой ум.

И остались только
жалкие слова.
Вот такая, Колька,
горклая халва.

Не молчи, старичок,
не молчи, сладкогласый.
Если даже сил йок,
всё равно точи лясы.

А иначе нельзя.
А иначе, быть может,
не возьмёшь ты ферзя,
и тоска тебя сгложет.

Что и делать ещё
нам, поэтам, ублюдкам,
если ты поглощён
своей музой по суткам?

Да добро бы была
эта муза как муза,
а то так... барахла
натолкает от пуза.

Сам не рад, что её
пригласил на свиданку,
пробубнишь только: «Ё!
Подложила подлянку.

Снова мусор за ней
на листках остаётся,
не увижу, халдей,
куст горящий, сдаётся».

Но и всё ж не грусти,
а стучи в свои двери,
отопрут — ты в чести,
нет — не много потери.

Есть вещи поважней поэзии,
ну, скажем, знание о том, что
хоть в Англии, хоть в Индонезии —
все в гроб ложатся, это точно.

И это знание-незнание
мне позволяет относиться
к поэзии, как, скажем, к зданию,
где я живу, где мне свариться.

Отсюда голос мой естественный,
отсюда лёгкие ошибки
за взгляд излишне несущественный;
и все мои полуулыбки.

Каждый день одно и тоже:
словно механизм
во главу угла положен,
а не жизнь.

Наливаю утром чайник,
умываюсь, ем.
Бессловесный, как молчальник,
думаю — зачем?

Наперёд уже я знаю
распорядок дня.
Как животное зеваю,
рот не заслоня.

И кружу я по квартире,
думая о том,
что неплохо бы в сортире
заменить плафон.

Вот такой, себе ненужный,
мелкий и смешной,
я живу, как тот биндюжник
иль как заводной.

Приходите, посмеётесь
надо мною все.
И хотя бы вы очнётесь,
пусть не насовсем.

Но войдите тихо, боком,
чтобы я не знал
и от злости ненароком
вас не покусал.

Поэзия, едва
я на ногах, как сразу
цепляюсь за слова
и забываю хазу.

Я забываю всех,
друзей, врагов и прочих.
Я не хочу потех,
хочу минут рабочих.

Отважно и легко,
осмысленно и дерзко
несу своё древко
и на душе не мерзко.

Пусть гонят на меня
волну негодованья,
кимвалами звеня
из-за непониманья.

Мне всё равно. Но вот
окончена работа,
и я уже не тот,
и рот дерёт зевота.

И всё постыло вмиг,
и жизнь скулой бандита
страшит и тяготит,
и карта моя бита.

Года бегут с такою скоростью,
что ничего не понимаю.
Ещё вчера глядел со строгостью
на мир, а нынче улыбаюсь.

И вот уж признаки старения
заметны стали организма.
Пришло другое поколение,
а я ещё нигде не издан.

И всё быстрей и неприметнее
проходят дни, недели, годы;
и разговоры всё предметнее,
и возвращаются все моды.

Всё было прежде, да и будет всё
после меня со всеми это же;
и мне, к несчастью, не запутаться
среди схоластики и ретуши.

Всё знаю я, да много надо ли,
чтобы додуматься до истины,
что все, как водится, попадаем
в могилы с глиною и листьями.

Так что спешить пока что нечего,
а всё ж пора поторопиться,
чтобы судьбой была отмечена
привычка каждый день трудиться.

Мой кумир сидит на ветке
и чирикает: чир-чир.
Если бы сидел он в клетке,
я б ему был командир.

Я б давал зерна и хлеба,
в общем, чувствовал себя,
точно Бог, сошедший с неба,
накормить сего блядя.