Хожу по улицам Москвы
средь вопиющей суматохи,
гляжу, как бегаете вы,
и подавляю свои вздохи.

Куда, куда спешите вы?
Зачем не смотрите на небо?
Здесь, в небе, возле головы
моей ищите себе хлеба!

Видел я сегодня днём
в телевизоре такое:
всадник дразнит копиём
лошадь, что стоит в покое.

Он сидит верхом на ней,
и рукав его засучен.
На конце копья репей
или сена клок прикручен.

Лакомый пучок крутя
перед мордой лошадиной,
он смеётся, как дитя,
этой хитрости невинной.

Лошадь вздрогнула, пошла
за наживкой вожделенной
и слюною истекла,
глядя на пучок отменный.

Обманул скотину он
и рысцой бежать направил
за химерою на склон,
а потом в галоп направил.

И подумал я: ей-ей,
как судьба людей похожа
с участью скотины сей,
что в потугах изнеможет.

Но, однако, разум был
дан Адаму для того ли,
чтоб химерам он служил
по своей по доброй воле?..

Охо-хо да эхе-хе.
Тяжело жить требухе.
Дух ушёл на небо,
больше жить не треба.

Я проснулся нынче рано.
Что-то, чую, не в порядке.
В голове моей нирвана,
холодеют мои пятки.

Полежал минут пятнадцать.
За окном кричали дети.
Кто-то пробовал ругаться,
кто-то пёр на драндулете.

Грохотал трамвай надрывно.
Холодильник заработал.
Шумно было непрерывно —
мир по фене своей ботал.

Я лежал как отщепенец.
Я лежал урод уродом.
Не выкидывал коленец
наравне с моим народом.

Стало мне, однако, страшно.
Отрываться неохота
от народной, бесшабашной
стройки до седьмого пота.

Выглянул в окно скорее
успокоиться на рожах.
И нырнул назад быстрее,
и воскликнул: «Боже! Боже!»

Что стряслось с моим народом?
Я же, кажется, не пьяный.
Каждый выглядел уродом
с головою обезьяны.

Я опять к окну нагнулся.
Точно так: все обезьяны.
Как же так я обманулся?
Сколько ж я валялся пьяным?

Ай-ай-ай! Однако это
не причина, чтоб не кушать.
Я наелся винегрета
и сел радио послушать.

Вздор какой!.. Визжат и стонут,
что такое в самом деле?
Происшествием я тронут.
Что там, в рубке, обалдели?

Я, конечно, понимаю
как легко стать обезьяной.
Но никак не разделяю
этой перемены рьяной.

Нужно в рамках оставаться.
Нужно, знаете, стараться.
А иначе как же, братцы?
Как за мир не волноваться?

Ух, мохнатые какие!
Ух, как буркалами водят!
Галстуки висят на выях
и в костюмах они ходят.

Неужели обманулся
я в последних, ить, надеждах?..
Но внезапно я проснулся
на кровати и в одеждах.

Фух, да это сон!.. Как славно.
Страхи были-то пустые!
И рукой мохнатой плавно
я провёл по жёсткой вые...

Страшно, страшно, страшно, страшно
биться в схватке рукопашной
с угрожающим мне Роком,
на меня глядящим оком
ой Медузы, ой Горгоны.
На моих плечах погоны
милицейские, и надо
мне по службе сего гада
превзойти, чтобы народу
над лежащую свободу
дать, но — ой, — взглянуть не смею
в око грозному злодею!..

Я проснулся нынче поздно.
Тяготило что-то адски.
Ба! Да я жучок навозный!..
То есть этот… колорадский!..

Вот и лапки шевелятся
все в волосиках колючих.
«Отчего это так, братцы?!» —
восклицал в слезах горючих

я каким-то странным скрипом
вместо голоса былого.
«Липа! Девочка. Эй, Липа!
Это я, малыш твой Вова!»

Так я звал жену из кухни
и надеялся услышать
долгожданное: «Потухни!
Надоело тебя слышать».

Вдруг над самым моим носом,
преогромный, словно тазик,
наклонился с злым вопросом
престрашенный чей-то глазик.

В красных жилках, толщиною
каждая с верёвку будет,
он моргал передо мною,
так что ныло в моей грýди.

Я ещё ноздрю отметил
всю в пупырышках, как в оспе,
из которой жуткий ветер
вдруг пахнýл, как на погосте.

«Липа! Липа!» — доносилось
мной с стоическим терпеньем.
Но лицо перекосилось
у любимой отвращеньем.

«Ах ты, мерзкая букашка!» —
надо мной прогромыхало.
И меня моя милашка
в землю пяткою втоптала.

Я проснулся с диким криком.
Сердце адски колотилось.
Липа спáла с томным ликом,
и лицо её светилось.

Хорошо, что это было
лишь во сне, а не в натуре.
А жена моя красива,
да и я хорош в фигуре.

Я на грани, я на грани,
я на грани вымиранья.
Я запуталась в герани,
ах, какое наказанье!

Почему со мной такое,
а с другими всё в порядке?
Все летают, все в покое,
я одна застряла в кадке.

Надо мною пролетают
те, кто нынче правит балом.
И не знают, и не знают,
как я здесь воняю калом.

Страшно мне и одиноко
в этой чёрной липкой сети.
Как жестоко, как жестоко
всё устроено на свете!

Я вишу на паутинке
целый день вниз головой.
В уши вставил по сурдинке,
чтоб не слышать жизни вой.

Жизни вой меня пугает,
я беспомощен и слаб,
кто ж меня не понимает,
тот кричит, что я-де краб.

Краб, мол, хищник ненавистный,
убирайся в океан,
там на камень сядь зернистый
и пугай рыбёшек клан.

Ах, за что такие речи
мне, висящему едва?
Взгляд поймайте человечий
мой доверчивый слегка.

Огорчён и неутешен,
говорю вам: я не краб!
Я на ниточке подвешен,
я, глядите, очень слаб.

Во дворе дрались собаки:
визги, лязги, море слёз.
В стороне от этой драки
молодой стоял барбос.

Он глубокими очами
на собачий зрел позор
и высокими речами
выносил им приговор.

Наконец, одна собака
в передышке подошла
к нему с речью: «Что за врака
тебе в голову пришла?

Что бормочешь ты, несчастный?
Почему ты не поймёшь,
что твой гневный лай напрасный
с толку сводит молодёжь?

Цели есть. Они понятны
и сопливой детворе.
Подключайся к нашей ратной
увлекательной игре».

«Да, — собака отвечала, —
нынче ж буду среди вас».
А сама потом сбежала,
только ей сказали: фас.

Ох, смеялися над нею
молодёжь и старики.
«Надо ей намылить шею», —
тявкнул маленький Кики.

В магазине по стенáм
вывешены тут и там
только что с завода
ходики с заводом.

Все они идут, и вот
обыватель, открыв рот,
тупо скользит взглядом
по часам и рядом.

Но однажды на стене
ходики, которых не
очень-то и видно,
встали вдруг. Обидно.

Из толпящихся зевак
лишь поэт увидел знак
в этом инфернальный,
став лицом печальный.

Перст приставив к голове,
он сказал: «Давно в Москве
всем часам пора бы
поломаться, дабы

каждый догадаться мог,
что того, что создал Бог,
времени — в помине
нет в сией пустыне».

И разгневанный поэт
вышел вон, а ему вслед
улыбались люди,
говоря: «Ну, будет...»

Родилась я среди мышек.
Мышкою считалась.
Но однажды из подмышек,
мне так показалось,

крылышки растут. И точно.
Что за наважденье?
Нужно выяснить мне срочно
смысл перерожденья.

Мышек спрашивать стеснялась
я о тайне этой.
Да к тому ж мне мир, казалось,
стал с угрюмой метой.

Всё не нравилось у мышек
мне с того момента.
Я мечтала зреть детишек
с крыльями... И енто

было неосуществимо.
Но однажды в хмурый
день увидела, как мимо
пробегают куры.

О, как сердце моё прыгать
стало от волненья!
О, как крылышками двигать
начала я с пеньем!

Много мной с тех пор сменилось
изб, дворов и улиц.
И однажды мне открылось
знание всех куриц.

С той поры уже не смею
мышек презирать я.
Ведь летать я не умею,
все мы, значит, братья.

Я стоял среди квартиры,
потеряв ориентиры.
Ночь стояла на дворе,
я был словно мышь в ведре.

За окном шёл дождь уныло.
Мне, однако, нужно было
сделать три шага вперёд,
где стоял большой комод.

Но я не был так уверен,
что мой ум на то нацелен,
вдруг там не комод, а стол,
вдруг я б не туда пошёл.

Сомневаться стал во всём я.
Да и в свой попал ли дом я?
И кружилась голова
так, что я стоял едва.

И когда уже сомненья
навалились, как каменья,
вдруг блеснула за окном
молния, как в сне каком.

О, как сразу прояснилось
то, что прежде мраком крылось!
Вот комод, а вон стена,
вон гардины у окна.

Всё разложено по полкам
в голове моей, всё толком.
И подумал я, что так
правда побеждает мрак.

И хотел на этой ноте
ящик я открыть в комоде,
как раздался за окном
содрогнувший стены гром.

Замер я, и холод липкий
организм покрыл мой хлипкий.
И зловещий этот гром
долго помнился потом...

Я сижу печальный в яме.
Я упал в неё давненько.
Расскажите моей маме,
как её страдает Венька.

Он упал и он расшибся,
ему холодно и больно.
Он согласен, что ошибся
и учить его довольно.

Пусть она попросит Бога,
чтоб Он Веню взял из ямы
на поверхность, где дорога,
где живут друзья и дамы.

Они ходят и не слышат
его криков о подмоге.
Они воздух там колышут,
споря яростно о Боге.

Мама, мама, на том свете
ты в раю уж гость недавний.
Я же здесь, а сверху дети,
что в меня бросают камни.

Таракан сидит над книгой.
Таракан умён как бес.
Таракану крутит фигой
бог десницею с небес.

Ангел втихаря бормочет,
обкурившись анаши:
«Не получишь, старый кочет,
ты бессмертия души».

Таракан не слышит брани.
Таракан в пылу слегка.
Завтра, завтра в рог бараний
он согнёт студента К.!

Мимо пролетает муха.
За окном болтают люди.
Я одно большое ухо,
я лежу себе на блюде.

Я лежу себе недвижно.
В моей раковине мраки.
Я почти индийский Кришна,
только вот с нутром собаки.

Слышу, как сосед с работы
возвращается нетрезвый,
а навстречу обормоты,
его дети, скачут резво.

Слышу, как гудят машины,
как сосед, живущий сверху,
пишет на холстах картины,
в краски стряхивая перхоть.

Слышу, как собака лает,
как летают самолёты,
как сосед слюну глотает
и рисует бутерброды.

Слышу, как зовут ребёнка,
как дрожит в конфорке пламень,
как упавшая гребёнка
ударяется о камень.

А когда приходят сроки
ночи выступить на сцену,
слышу, как молчат пророки,
покоряясь жизни плену.

Как растёт трава, я слышу,
как ничто уничтожает
то, от коего завишу
я и всё, что звук рождает.

Хорошо там, где мы будем.
Хорошо убить все страсти.
Хорошо всем этим людям
не уметь сказать и здрасьте.

Я лежу себе недвижно.
В моей раковине мраки.
Я почти индийский Кришна,
только вот с нутром собаки.

Снилось мне, что по пустыне
я иду, а впереди
Замок встал, под небом синим,
с надписью: «Сюда иди».

Шёл я долго, приближался
медленно я к Замку, но
я внезапно оказался
в поезде; и вот в окно

уж глядел на Замок. Вскоре
всё быстрее стал расти
Замок, далее уж море
открывалось на пути.

Моё сердце колотилось
в понимании того,
что взаправду воплотилось
ожидание всего,

что нам жизнь открыть готова.
Но внезапно поезд стал
поворачивать, и снова
отдалялся идеал.

О, как я стучал в окошко
кулачками, скрежетал
и царапался, как кошка.
Но напрасно! Он пропал,

Замок. Долго я ладони
всё протягивал туда,
где на синем неба фоне
Замок часто я видал.

А теперь уж я не верю,
что тот Замок — не мираж.
Впрочем, старую потерю
я сменил на сей гараж...