Опять весна. Мне двадцать семь.
Забыты прежние напасти.
Я счастлив, в общем, только тем,
что затянулись раны страсти.
Я беден, даже нищ скорей,
нет дома у меня, но всё же
я лишь поэт, а не злодей, —
мечты богатства мне дороже.
Пора, пора подумать мне
о предприятье величавом.
Пусть опыт, что лежит на дне,
даст силу оказаться правым.

Я вышел на балкон, едва лишь
проснулся и протёр глаза.
Не господин, а лишь товарищ
из taxi грузно вылезал.

Он дверью хлопнул так, как будто
он вылез из грузовика.
Качнулась «Волга», и минута
была водителю горька.

А я стоял в трусах и кепке.
А солнце мне ласкало нос.
А рядом на большой прищепке
сушилась пачка папирос.

Её я уронил случайно
вчера в тарелку с супом. Но
скажу вам правду, — здесь не тайна, —
я не курю уже давно.

В кровати, за моей спиною,
лежала женщина клубком.
Так вот, её сушилась пачка,
что в суп упала вечерком.

А я же чист. И с никотином
порвал навек. Я лишь вдыхал
весенний воздух, что с бензином
водитель «Волги» намешал.

Пришёл, разделся после терний
дневных. Чуть жив упал на стул.
Но вскоре жизни шум вечерний
меня... нет, нет, он не втянул

в круг элегических раздумий
меня. Но я услышал мир
ушами призраков иль мумий, —
он динамичен был, как пир.

Стемнело быстро. И до слуха
всё доносился рок-мотив.
Но вот в окно влетела муха,
во мне философа убив.

Я подскочил со стула разом,
ладошки рук упёр в бока
и стал коситься злобным глазом
на жёлтый угол потолка.

И «Независимой газетой»,
статьёй про русское кино,
ударил по мерзавке этой
и трупик выбросил в окно.

Луна зажглась. Статичным небом
я был доволен. Сел на стул.
Сейчас попью чайку я с хлебом
и Ходасевича прочту.

Накрывшись старым одеялом,
свернувшись радостно клубком,
я замер, наслаждаясь малым,
не помышляя ни о ком.

Но запах простыни занятный,
что нос мой грубо щекотнул,
напомнил образ мне приятный,
что как виденье промелькнул

и скрылся... Хватит, я пресыщен!
А, впрочем, если бы она
сейчас... Но нет!.. Врага отыщем —
всё это полная луна.

Я штору на окне задернул...
Довольно думать об одном.
За стенкою сосед мой пёрнул,
вот подал голос управдом.

А может быть не управдом он,
а просто честный человек.
Подростки прекратили гомон,
добрались, видно, уж до нег.

Как хорошо на этом свете
ругаться, лаять и гулять.
Но лучше нет, чем на рассвете
свалиться замертво в кровать...

Что понедельник день тяжёлый —
известно. Вот вам мой этюд.
Проснувшись утром, невесёлый,
лежу, плююсь, ну, как верблюд.

Москва, Москва!.. Что в этом звуке?
Какого чёрт сюда принёс?
Что толку в знаньи и науке
когда я вымотан как пёс?

Нет, надо сваливать отседа.
За что меня карает рок?
Вчера ещё я просто мог
поспать едва ль не до обеда!

Затем я встал. Умылся, зубы
почистил. Мыльницу сложил.
Вдруг зарычали где-то трубы.
Я полотенце уронил.

Ах, чёрт... Вернулся в комнатушку.
Оделся. Чайник закипел.
Я выпил чаю, скушал сушку
и песню бодрую запел.

Нет, правда, что это, ей-богу,
за лень такая? Надо мне
себя расталкивать немного,
чтоб жить как в западной стране.

Сегодня мне она звонила
по телефону. Я едва
вошёл в квартиру. Солнце било
мне по глазам. А голова

была пуста, как комнатушка,
в которой я живу. Но вот
меж ног зашевелилась пушка, —
то одноразовый Эрот

виденья воскресил такие,
что я готов был подрочить.
Она сказала: «На любые
дни назначай». Конечно — быть!

«Но только воду отключили
горячую на месяц, — я
сказал на всякий случай, — или
на две недели». «Вот свинья,

кто это выдумал». «Конечно,
но всё ж в субботу приходи».
Мы поболтали и беспечно
с ней распрощались. И в груди

вновь стало пусто и приятно.
Сейчас супец себе сварю, —
слюну глотнул, — мозгам занятно, —
я суп порой боготворю.

Так, так. Всё ближе выходные.
Я туфли снял, я снял носки,
переоделся и дневные
стряхнул заботы. И тоски

не испытал от стен жилища.
Здесь хорошо. Куда идти?
Вот в холодильнике есть пища,
вот я, стоящий на пути

к чревоугодничеству. Это
основа благости моей.
Попробуй, умори поэта
голодной смертью, он детей

на сковородке станет жарить.
А я — так хуже, чем поэт.
Я в детстве, например, ударить
мог девочку моих же лет.

Пивца мне хочется, но с пивом
сегодня попадёшь в наклад.
От пива будешь видеть криво —
так детям дяди говорят.

Я отломил кусок колбаски,
зелёный лук макнул я в соль
и очутился словно в сказке,
где только не было Ассоль.

Спать, спать и спать. А завтра снова
идти работать. Вот и всё,
что мне отмерено. Не ново
мне знанье твёрдое моё.

К чему роптать? Ведь я не болен.
Легко мне должно крест свой несть:
я не влюблён, собой доволен,
я одинок, жилище есть.

Так что ж тоска? Как будто мчался
я к цели, но свернул с пути
и духом пал, и растерялся,
и понял — некуда идти.

Шок был когда-то. Но давненько.
Теперь-то к жизни я привык.
Душа моя — пенька сырая,
и стал болтливей мой язык.

Но хватит. Вон, визжат колёса
автомобиля за окном.
Какой-то юный недоносок
сидит за папиным рулём.

И скоростя переключая
его кургузая рука
касается до платья края
девицы, пьяненькой слегка...

У магазина «Продуктовый»
стоял продрогший человек.
Он был одет в костюмчик новый,
но почему-то кушал снег.

А рядом женщина стояла
с лицом, как алая заря.
Мужчину за рукав держала
и укоряла почём зря.

Старушка продавала «Яву»,
мужик, ещё в расцвете сил,
мне предлагал Акутагаву,
но слишком дорого просил.

А в недрах, где-то под землёю,
пронёсся электрички гул.
Я поскользнулся и туфлёю
воды студёной зачерпнул.

Я выругался мрачно, грубо,
соскрёб ногтём кусочек льда,
к носку приставший, и сквозь зубы
сказал себе: «Вот это да!

Теперь по этакой погоде
замёрзнет мокрая нога».
И побежал, и был на взводе,
и вот уже стихи слагал.

Ещё в полях белеет снег,
а уж в Москве и грязь и лужи.
Что ж негодует человек?
Ах, это просто он простужен.

Простужен он. Но всё спешит
доделать то, доделать это.
А ночью видит он, хоть спит,
как выпускается газета,

где все четыре полосы
чисты, как снег в полях. И следом
уж видит капельки росы,
он маленький, за ручку с дедом

идёт меж трав. Кругом поёт,
что может петь. А та газета
порхает бабочкой, её
зовут капустницей. И летом

таких полно. И вот уже
он просыпается от муки.
Затем в кровати, в неглиже,
сидит и ловит ухом звуки

ночного города. И гул,
столь устрашающий порою,
влечёт его поникший ум
к самодовольному покою.

Сегодня треснуло стекло
от переменчивой погоды
в моём подъезде. А мело,
представьте, снегом. У природы

не всё в порядке с головой.
Ведь май кончается и зелень
кругом. Уж месяц, как домой
я приходил не в тень, а в темень

от зелени, что за окном
моим растёт. И вот вам спектр.
Метёт, как будто бы Содом
с лица земли стирает Некто.

Ну что ж. Заслуженный урок.
Всё кончится, должно быть, хуже.
Гляжу: прошёлся ветерок
по разрастающейся луже.

Скорей на кухню. На плите
горит огонь. Я прикоснулся
к нему ладонями, затем
одёрнул руки, улыбнулся.

Да, всё по прежнему. Увы,
огонь нас жжёт, а холод студит.
А помню... Нет, забыл. А вы?
Кто помнит, что в грядущем будет?

Был сильный ветер накануне.
Асфальт после дождя подсох.
Я в детстве, помнится, в июне
едал черешню и горох.

Но лучше то забыть. Уж слишком
воспоминанья давят грудь.
Вчера купил сальца с излишком —
во что не знаю завернуть.

Сходить ли, что ли, за газетой?
Пройти тут остановки две.
Спустился вниз. Шестое лето
встречаю в хладной я Москве.

Какие девушки гуляют
по закоулкам и дворам!
Они томны, они витают
попарно, группкой к облакам.

А мне так видится изнанка
всего, на что бы ни взглянул.
Водитель хмурый за баранкой
мне словно брату подмигнул.

Ребёнок корчится от боли,
а мамы уж простыл и след.
Я жизнью, в общем-то, доволен,
хоть думаю, что Бога нет.

Я из прохладного подъезда
шагнул на адский солнцепёк.
В июле даже гений бездарь,
если не пьёт он квас иль сок.

Но денег нет, чтоб выпить сока
прохладного как буква Щ.
Да и потом — одна морока, —
попьёшь — захочется борща.

Прищуренными я глазами
обвёл колышущейся жар.
Вон там, за ближними кустами,
щенок бездомный пробежал.

Он тоже от жары тоскует
и потерялся, как и я.
И, видно, тоже не ворует,
раз рёбра уперлись в края

его облезлой жёлтой шкуры.
Но тут он странно заглянул
в мои глаза. Одной фактуры
мы были с ним. Я протянул

к нему ладонь, но он отпрянул,
насторожённо прорычал,
прочь побежал и вот уж канул,
а я за хлебом побежал.

Усыпал первый снег сегодня
асфальт, деревья и кусты.
Я у окна стоял, как сводня
своих грехов и чистоты.

Я помню, мне открылись двери
в мир, где струилась чистота.
Но, кажется, чрез две недели
разлад случился, и мечта

став знаньем, скрылась в подсознанье.
Остался в сердце пустоты
объём. А снег — напоминанье,
он образ, символ чистоты.

Так я стоял и думал. Всё же
приятен сердцу первый снег.
И каждый ощущает то же,
что я — таков уж человек.

А если так, то есть надежда,
что всё это придумал Бог.
И пусть сегодня я невежда,
быть может, завтра я пророк.

Я засмеялся. Слишком точно
я знаю механизм игры.
Не верю я в любовь заочну,
устал от этой я муры.

Здесь нет таких очередей,
как в Симферополе. За хлебом
я вышел. Улочкой своей
побрёл под синим чистым небом.
Татарские кругом дома.
А там, внизу, мечеть. Как тихо.
Природа говорит сама:
живи себе, не зная лиха,
ты в Евпатории. Ну что ж,
я и готов, но платят мало
мне на работе, так что дрожь
берёт от злости. У вокзала
морского дети, рыбаки
притихли, глядя на природу.
Я лебедей кормлю с руки,
а мой сосед глядит на воду.

На набережной хорошо.
Тепло. На небе нет ни тучки.
Я сделал верно, что пришёл
сюда. А эти закорючки,
что волнами зовутся, мне
напоминают, что недавно
я был ребёнком, и оне
вот также набегали плавно
на берег влажный. Но, увы,
не возвратить того, что было.
Ну и не надо. Головы
не стоит вешать мне уныло.
Жизнь только жизнь. И сверх её
стоит один весёлый разум.
.............................................
.............................................

Подул холодный ветерок.
На небе появились тучи.
С ладоней отряхнув песок,
я встал с песка и думал: скучен
вид непогоды. Побыстрей
домой что ли пойти? Там всё же
занятье есть...........................
.........................................

Как холодно и склизко. Быр-р!
Который час? Лишь пятый. Скоро
совсем стемнеет. Сердцу — мир,
желудку — голод. Лютый ворог
мне пожелал бы лучших дней.
Действительно, что за убогость.
Какой-то старый дуралей
у магазина чистит ноготь
отвёрткой. Он-то не поймёт
моей печали. Впрочем, я-то
могу держать, когда придёт
час Правосудья, как за брата,
ответ за этого хрыча.
А, впрочем, он иного сорта.
Он, может, верит в Ильича,
а я не верю даже в чёрта.

Как ночь черна. Ни фонаря
зажжённого. Вот это город!
Как видно, не желают зря
безлюдье освещать. Я молод
в такие ночи. Вот сейчас
на небо звёздное гляжу я
и думаю, в который раз,
как мир огромен. И живу я,
быть может, только для того,
чтобы Творцу сказать: «О, Боже!
Я часть лишь дела Твоего,
но я иль мне подобный может
воздать хвалу Тебе. Когда б
Ты вразумил меня. Я мерю
иною мерой жизнь. Я слаб
и потому в Тебя не верю...»

Как низок этот потолок.
Как ломит боль мои суставы.
В какой-то каменный мешок
попался я. Куда, лукавый,
меня завёл ты? Это склеп,
а не жильё. Начнём сначала.
Послушай, помнишь, как нелеп
ты был то ль в тоге генерала,
то ли пророка, что на мир
глядел надменно, а душою
давно был пуст, как тот сатир,
не претендующий порою
на большее, чем бля сказать?..
Теперь ты видишь, что итоги
тобой заслужены, и лгать
тебе не даст Учитель строгий...

В футбол играют мальчики.
Дождь морозит слегка.
Мужик несет стаканчики
на запах шашлыка.

Проходят мимо кучкою
подростки, веселясь.
Сидит старушка с внучкою
на лавочке, где грязь.

Все счастливы, как водится
средь тех, кто любит жить.
Авось и распогодится,
пойду и я бродить.

Не надо много мудрости,
достаточно в глуши
такой вот милой бодрости
и слепоты души.

Серый полдень за окном.
Я один. Уныло в доме.
Думай, думай об одном,
пребывай в глухой истоме.

Всё потеряно навек...
Нет, нет, нет! Ни в коей мере
не поверю! Человек,
даже если он о вере
без ухмылки и тоски
вспоминать уже не может,
всё ж до гробовой доски
чуда ждёт. А там положат
в гроб его, а он, бедняк,
(хорошо, коль умер быстро)
так и не узнает, как
обманулся в ожиданьях.

Зелёные обои и портрет
Тургенева. На потолке потёки.
Мне скоро стукнет тридцать лет,
а я белею, одинокий,
на серой грязной простыне
в гостях и, в потолок уставясь,
хочу понять, что дальше мне
с собою делать? Сколько, маясь
от праздности, мне плыть и ждать
чего-то? Это ли не шутка
Создателя? И как понять,
коль нет надежды у рассудка,
зачем живу? Привычка жить?
Инерция? Страх смерти? Скука?..
Пустое... Встану и пойду-ка
налью чайку. Чтоб ощутить
в стихах и в жизни под ногами
мне почву, — надобно дробить
мир до молекул и слогами
учиться заново писать,
не доверяясь мысли смело.
Иначе ясно, что сказать
мне нечего... Такое дело.

Двадцать градусов тепла.
Солнце светит, небо сине.
Утро. Дворника метла
на асфальте. В магазине
пахнет рыбой и ржаным
хлебом. Очередь у кассы,
как обычно. Я воды,
хлеба и творожной массы
выбиваю. Да, хорош
будет завтрак. Жаль, потратил
много денег я. Ну что ж,
дело близится к зарплате.
А пока что насладись
этим утром. Между прочим
к внешней жизни приобщись
и задумайся о прочем.

Девочка моя хорошая,
я сижу на табурете и
жду, когда ты позвонишь мне, чтоб
встретиться с тобой на улице.

Ничего, сижу, не делаю,
лишь томлюся в ожидании,
и считаю, что напрасно так
я веду себя, как юноша.

Нужно волю проявить мне и
дело делать, чтоб избавиться
от глухого беспокойства, что
я бездействием сгублю себя.

А пока — сижу и жду звонка
телефонного и ем халву,
и надеюсь, что вот-вот уже
позвонишь ты мне, хорошая.

Из пункта А в пункт Б на полдороге
остановился путник наш убогий
и молвил: я не вижу смысла ноги
и дальше натирать. Я посижу.

«Ты просто неудачник», — говорили
ему его знакомые и были
недалеки от правды, он не в силе
был в это время, как я погляжу.

Он был в упадке. В полном был смятенье.
Его товарищи, не прекратив движенья,
за горизонтом растворились, рвенья,
как видно, поднабравшись на прямой.

Один лишь наш печальный проповедник
«жизнь — не прямая» говорил, намедни
поникнув головую, как Коперник
пред тупостью и косностью людской.

Он одинок был. Это я о плюсе.
В конце концов, герой наш оглянулся
и понял, что, не двигаясь, вернулся
в пункт А, откуда всякий выходил.

И вдруг увидел невозможно ясно,
что жизнь, пока он шёл, была прекрасна,
и что теперь опять надежа гласно
из пункта Б ему придала сил.

Сыро и прозрачно в парке. Осень.
Тишина. Людей в округе нет.
Каплет мелкий дождь. Я между сосен
по грязи и жухлым листьям след
оставляю каблуком и в воду,
в виде лужи, с нежностью смотрю,
ибо в ней, как в зеркале, природу
грустную, что сверху, узнаю.
Ветки лип, и туча, что клубится
словно дух неугомонный. Да,
как я рад, что в силах насладиться
зеркалом безмолвного пруда.

Впадаю в графоманство, или это
накопленная сила вновь поэта
во мне живит? А, может, то, что лето
уже окончилось, и Болдинская осень
(о, если бы!) меня средь этих сосен
настигла и, друзьям уже не сносен,
ищу я прислониться где, и ручку
из книжки достаю, и закорючку
вношу на лист бумаги, и на тучку
невидящее око навожу.
Сейчас, сейчас я музе покажу!
Но нет!.. Я ничего уж не скажу,
чего бы вы не знали. И не надо.
Я сам устал от истин до упада.
Мне хочется, чтоб знания лампада
светила тем, кто у руля страны.
А я усядусь лучше на штаны
под сосенкой и буду ждать луны,
чтобы воспеть любовь и лепесточки.
Но жаль, что нет сухой в округе кочки,
а то б я сел и после «л» бы точки,
как Маяковский ставил... Впрочем, вру.
Пожалуй, я «любовь» перечеркну,
а вставлю-ка «берёзу». Я кору
её люблю. Вы поняли, наверно,
что о любви я помню лишь примерно
и потому, конечно, будет верно
не внутренний свой мир (что никакой)
живописать, а этот вот покой
наружный. Что и сделаю в другой
я раз. Природа совершенна.
Есть время у меня её отменно
зарисовать. Но не сегодня, верно.

Как чёрной тушью по белой бумаге —
скелет дерева на фоне неба.
Вчерашний снег тает. Капли влаги
висят на тонких веточках. Хлеба
я накрошил в кормушку из жести
для воробьёв на своём балконе.
Жду их. Спрятался в комнате. Вести
по радио слушаю. Вот на фоне
грязно серого неба с неясным звуком
самолёт проплывает. Прекрасно. Грустно.
Сумерки. Надо успеть за луком
сходить в магазин и хотя бы устно
прикинуть тему для сочиненья
нового. Я же писатель. Это,
хоть и смешно, а даёт направленье
жизни, даже спасает где-то...