Быть поэтом, значит сломать свою судьбу. Когда-то я не знал об этом. Когда начинал. Я и поэтом себя не считал. Так — на уровне развлечения и юной сублимации, способ привлечь внимание девушек, порождающий стыд от искренности и обнажения чувств, если таковые случались (чаще я на людях бывал насмешником — писал пародии, эпиграммы…). Но в 24 года случилось то, что случилось — я стал поэтом. Это осознание пришло на уровне откровения. Мне казалось, что далее меня ожидают лавры и поклонение. Я не знал, что ступил на трудный путь, состоящий из непонимания окружающих, одиночества, отверженности. Есть вещи, которые никому не объяснить. Ты пробуешь, бьёшься, формулируешь, но до адресата не доходит. Будущность в сиянии славы оказывается пустой мечтой — да, тщеславной, понятно, — вместо этого наступают труд и пот жизни, смирение и поиск своего пути. Надо творчески расти, развиваться. А куда развиваться, если всё, что произошло с твоей душой — это опустошение, тупик. Значит, надо встать над этими обстоятельствами. Ищущий да обрящет. Впрочем, это слишком высоко. Просто живи. Не отчаивайся. Это главное. Смирись. Полюби людей. Но сначала снова полюби хотя бы одного человека. Женщину, как в моём случае. Снова. Дальше начнутся подсказки жизни. Через твоё сопротивление, конечно. Если повезёт, доживёшь до старости. Мне всегда хотелось дожить до старости — в том числе и из любопытства…
В 24 года я увидел первую «Пьету» Микеланджело («Ватиканскую Пьету») и понял, что письмо, запечатанное в известную форму скульптуры, дошло до адресата. Этот адресат — я. Никто не понимает глубину и высоту чувств, заложенных в скульптуре. Я же чувствовал это содержание насквозь, я сливался с этим содержанием. Параллельно я написал «Восемь сонетов». Но тут надо пояснить. Я написал кучу сонетов. Я дерзал соревноваться с Шекспиром (в переводе Маршака). Мои стихи, среди которых были и сонеты, попали (я знал, что делал) через моего педагога ГИТИСа В. И. Скорика к А. А. Васильеву, великому театральному режиссёру. Гению. Обратно я получил рукопись с формулировкой Скорика: «Есть толковые вещи». Я знал, чья это формулировка. Василий Иванович был в этой ситуации лишь посредником, передатчиком слов Анатолия Александровича. А через несколько дней к нам на показ отрывков в аудиторию пришёл и сам Васильев... Но я не к этому вёл. Я должен сказать правду — я получил обратно листки рукописи не в том порядке, в котором они были сложены у меня. У меня они были сложены в хронологическом. Обратно я получил в ином порядке. И этот порядок внимательно изучил. В частности, восемь сонетов были выделены в отдельную группу — меня осенило, — это завершённая композиция!.. Это моя «Пьета». И я оставил их в той композиции, в которой получил от Мастера... Возможно, это была рука Провидения, но я не особо верю в такие вещи.
К чему я остановился на этом? К тому, что без стихов периода 1989–1991 годов нет меня. Однако читатель может пропустить их и начать читать сборник с третьей книги стихов — настолько я не верю в современного человека, в его духовидческие способности. Зато я верю в другое. В то, что и первые мои две книги стихов рано или поздно найдут своего адресата.
Но не хотелось бы заканчивать так предисловие. Давай помиримся, читатель. Во всяком случае, я испытываю такую потребность. Человечность важнее истины, думается мне (это уже возрастное малодушие, скажет юный максималист, и я такому замечанию буду рад — значит, жизнь продолжается…).