МОЛИТВА ОБ УРОЖАЕ

Покуда неизменный ритуал
вершил Сын Неба, небо вопрошая,
никто ему из смертных не мешал
молить о дарованье урожая.

И он стоял на мраморе один,
а небосвод был к жертве безучастен...
Империи неполный господин,
он знал, что над природою не властен.

Но мгла невозмутимая плыла,
и жертвенники дымные курились...
И только осень объявить могла,
о чём отец и сын договорились.


ПТЕНЕЦ

Сказала, что напрасно тороплю –
иные речи стоит поберечь...
Когда я говорю, что я люблю –
сама любовь перетекает в речь.

В гортани напрягается комок
и словом вылетает изо рта.
Рождается птенец или цветок –
ему противоречит немота.

Не выпустить из горла не могу –
любимая, за спешку не сочти,
когда щемит в груди на берегу
прощанья, неизбежного почти.


СМИРЕНИЕ

В час, когда в сёлах поют петухи,
в парках пекинские пенсионеры,
полные веры в себя и меры,
пишут водою свои стихи –
то ли смирением наделены,
что сберегает леса и камни,
быть оставаясь учениками
до старины или глубины;
то ли кого убедить хотят:
мир не уродлив, хоть не угодлив,
жизнью поведанный иероглиф
жертвуя на мимолётный взгляд.


ПЕРЕКЛИЧКА

На обоих краях населённой земли,
с неподатливой далью и временем споря,
схожи давние пагоды и корабли
от Китайского до Серединного моря.

Полотно дождевое, из утренней мглы
выступая наружу, покаты и древни,
прорезают кручёные к небу углы,
словно клиперов чайных былые форштевни.

Точно все они без исключенья вольны,
черепичные трюмы наполнив, как надо,
на любые четыре рвануть стороны
и дойти до ростральных колонн Петрограда.


ОБЕЩАНИЕ

Снегом север заметает,
а в краю другого света
бродит осень по Китаю
императорского цвета.
И, ещё не гололобы,
не запятнаны и ярки,
золотят гингко билобо
императорские парки.
И, надежды не теряя,
точно мы уже в июне,
улыбается Майтрейя
по соседству с Шакьямуни.