Из коридора то и дело залетало тихое: "Бинго". Играли допоздна, медсёстры уже разгонять хотели, но получилось как-то совсем нелепо — умер Лёшин сосед. Впервые Лёша услышал смерть: глухую, хриплую, сбивчивую, а потом невероятно тихую. Без тяжёлого дыхания соседа по палате стало страшно. Врачи заигрались, поэтому Лёше пришлось самому встать с койки, не без боли — метастазы при движении стреляли тут и там. На пути в коридор стояла койка усопшего, с которой сквозь Лёшу глядели два синих глаза, безжизненных, как иссушенные колодцы. Хотелось их закрыть, но страшно было касаться покойника, и Лёша вылетел из палаты.
Он не знал толком, как сообщить врачам, что сосед умер, и про себя выдумывал формулировку: "Ушёл? Скончался? Помер?" А как будут говорить про него самого?
Наконец Лёша подошёл к очагу веселья, нашёл жизнерадостную медсестру и объявил простое "умер". Кучка врачей-пациентов тут же забурлила, стали отпочковываться белые халаты, а оставшиеся ходячие больные сразу потеряли интерес к игре. Кто-то ещё по инерции улыбался от внезапного выигрыша, но траур начался сам собой.
Междумедленно передвигающихся фигур можно было рассмотреть синее пятно. Оно подходило от одного пациента к другому: женщина безуспешно агитировала вернуться к игре. А потом обладательница парика увидела Лёшу.
— Ну спасибо, козёл! Было классно до того, как ты пришёл, — сказала, будто пропела, она.
— Там как бы... ну человек умер.
— Ну умер и умер, значит, не помочь ему было. Мог бы и полежать в палате, пока доиграем. Знаешь, как сложно их было всех собрать?
Лёша не знал, что ответить. Пауза затянулась.
— А тебя как зовут?
— Лёша.
— А я — Света. Новенький?
— Сегодня приехал.
— С чем?
— Рак.
— Да ясен хрен, рак. Мы все тут ракообразные.
— Рак мозга.
— Значит, нормально не соображаешь?
— Ну, соображаю как соображаю.
— В картишки играешь? — Она достала колоду.
— Я спать.
— Вам надо полюбить жизнь, Алексей!
Но Лёша уже скрылся в туалете.

* * *

Препарат обнимает мягко, боль отпускает. Правда, не получается ясно соображать, иногда даже начинаются галлюцинации. Лёше кололи три раза в день: в 10, 16 и 19.
В 11 приехала, кажется, мать: под лекарством сложно было разобрать. Да, наверное мать. Она обнимала и плакала. Просила вернуться: "Проведи эти дни с нами". Но "с ними" — становилось совсем паршиво: постоянные рыдания и заламывание рук невыносимы. Хотелось быть одному, и жалеть себя одному, и умирать в ощущении собственного бессилия — одному.
Врачи запрещали курить, и мать не покупала ему сигареты. Он говорил: "И так умру". А она в ответ: "Ой, не говори так, Лёшенька, не надо, не говори". Когда мать вышла в туалет, он залез в её сумочку и вытащил две сигареты из пачки. Одну спрятал под подушку, а другую невротично крутил в кармане до тех пор, пока мать не ушла.
Лёша дождался, пока сестра начнёт обход, и вытащил из ящика её стола ключ от балкона.
Свежий воздух, треск горящей бумаги, головокружение, а потом ласковое "привет".
За его спиной стояла Света, на ней был новый парик.
— Сегодня красный? — бросил Лёша, указывая на её волосы.
— Красное настроение.
Повисло молчание.
— Я целую вечность не курила. Дай, пожалуйста, они запрещают, говорят, это убивает. Их не поймёшь, я же и так...
— Вот и я об этом!
Хихикнули. Лёша жадно втянул в себя дым и передал сигарету Свете.
— На, докуривай, — он уже собирался уйти, но та затянулась и тут же схватилась за его плечо, тяжело кашляя, оперлась о стену и стала сползать по ней. Лёша замельтешил. Начал что-то делать. Непонятно что: попытался приподнять; но чем больше он поднимал её, тем сильнее она тянула вниз. Света сползла до пола и обмякла. Дыхания не было. Догорала сигарета в руке. Лёша стал бить её по щекам. Легонько. "Эй". Сильнее: "Эй!" Руки дрожали. Как докладывать сестре? Третий шлепок. Не отвечает.
"Собрался. Ты её даже не знал. Жаль её. Красивая была. Нужно уйти с балкона. Ухожу. Просто сделать шаг".
Он толкнул дверь балкона, но ноги не шли. Вдруг Света задрожала, захихикала, заржала: громко и вульгарно. Ещё и подмигнула. Щёки его налились так, что от них можно было прикурить, но, сам того не ожидая, Лёша засмеялся в ответ. Перепугавшиеся медсёстры пытались разогнали их по палатам, однако разлучить не получилось. Они просидели в комнате отдыха вплоть до уколов, договорились встретиться завтра.

* * *

Лёша боялся засыпать. Опухоль разрослась и в любой момент могла надавить на продолговатый мозг — дыхание бы остановилось. Он закрывал глаза и думал: "А что если я так остро чувствую в последний раз?" В тот момент ему требовалось вновь пережить свою жизнь, и он начинал вспоминать её от начала до конца. Хотелось бы думать о чём-то хорошем, но всё упиралось в одно: когда он это заслужил? Тут же принимался жалеть себя: ведь он так бездумно продолбал свою жизнь, сидя в душном офисе, продавал никому не нужные ценные бумаги и своё бесценное время за деньги, которые не знал, куда деть. Обманывал, пытался что-то доказать. Постепенно его мысли расплывались и терялись в черноте сна, а потом превращались в кошмары.
После знакомства со Светой засыпать стало ещё сложнее. За полторы недели они сблизились: вместе обедали, ужинали, гуляли во дворе и рассказывали друг другу про детство, первые влюблённости — про всё на свете. Не врали, потому что врать уже не было смысла, они понимали, что примут друг друга, какими бы ни были. Говорили обо всём, кроме того, сколько кому осталось. Оттого каждую ночь Лёше снилось, что он просыпается, а её уже нет; или просыпается она, прибежит к нему в палату, а он наблюдает откуда-то со стороны, как она плачет у его ещё непустой кровати. И страшно было спросить, сколько ей дают врачи, потому что знание этого уже казалось смертью, но и не знать он не мог, поэтому твёрдо решил узнать сегодня.
Они встретились в приёмном покое гинекологии больницы, при которой находился хоспис. Ели голубику и взглядом выуживали беременных: играли в "чужие жизни".
— А вот эти, посмотри, — как за ручку её взял, — прошептала Света.
— Ты думаешь, будет мальчик или девочка?
— Пусть будет девочка. Я бы родилась у них девочкой. Папа вроде добрый, смотри как жену обнимает. Меня бы любил. Всегда хотела узнать, каково это, когда отец есть.
— А я бы родился у тех, — Лёша указал пальцем на молодую пузатую девушку, с ног до головы забитую татуировками, её обнимала ещё одна ходячая галерея с тоннелями в ушах. — Сразу видно, свободные. И я бы вырос свободным. А так... Даже ни одной татуировки не сделал, боялся. Хотя очень хотел.
— Давай тебе набьём.
— Нет-нет.
— Ну давай, что хотел?
— Да не важно.
— Щас стукну.
— Ладно! Ладно! Хотел змею, обвивающую кинжал.
— Фу, как пошло! Может, набьём? — она заговорщически улыбнулась.
— Да сейчас уже какая разница, всё равно недолго с ней ходить.
Она с грустью хмыкнула. Воздух между ними застыл. Вопрос, который Лёша копил в себе всё утро, бегал под языком. Он сглотнул сомнение и выпалил:
— Мне дают два месяца. А тебе?
— Всего два месяца? Ты выглядишь так бодро! — попыталась она перевести тему.
— Тебе сколько осталось?
Света замялась.
— Пожалуйста, — шепнул Лёша.
— Ладно. А мне — два дня.
— Это как вообще?
— Вот так. Целых два дня.
— Это ты придумала.
— Мне так сказали, — она тут же отвернулась и замолчала.
Мимо пробежал врач, потом другой. Они их не заметили: каждый думал о своём, но в то же время об одном и том же. И тишина между ними стала особенной, такой, какая только укрепляет связь между людьми. Они глянули друг на друга и горько улыбнулись.
"Ну, пойдём", — Лёша взял Свету за руку и повёл в отделение. Пока они шли, рук не отпуская, ладони вспотели, и сердца их бились прямо как у подростков. Молча — по коридорам, молча — в лифт, а там Лёша молча наклонился над Светой, закрыл глаза и коснулся губами её щеки, а потом, прямо как птица, слегка клюнул её в губы. Рты приоткрылись. Они долго не могли найти общий ритм, но только они перестали быть Лёшей и Светой по отдельности, как двери лифта открылись. Света, улыбалась, провела рукой по его щеке и вынырнула из лифта. Лёша побежал за ней, приобнял за талию, но она убрала руку. На этаже перед коридором, ведущим к палатам, он вновь попытался её поцеловать, но она отрезала: "Не надо". И всё тут. Как это понимать?

* * *

Ночью Лёшины мысли сплетались в косичку, перекрещиваясь одна с другой: что же он сделал не так? Почему? Так хотелось её поцеловать. И раз за разом по кругу: почему... что... сделал.. не... так. За ночь она приходила к нему пять раз, в пяти новых платьях и париках. Он пытался встать, но она чужим голосом говорила "лежите" и промакивала его лоб холодной тряпкой. Появлялся врач и распоряжался: поставить укол, дать жаропонижающее. Образ Светы повиновался, уходил за медикаментами, а потом возвращался в новом платье. Лёша пытался поцеловать её, но она смеялась: "Алексей, вам надо полюбить жизнь". Дышать становилось всё сложнее, а потом грудная клетка стала стальной, и как бы он ни пытался, вздохнуть не получалось. Примчалась команда реаниматологов с дефибрилляторами, и металлические пластины жгли грудную клетку. Но он уже смотрел со стороны — на то, как его тщетно пытаются спасти. И лишь Света видела его и улыбалась. Прямо как в лифте. И так хотелось её поцеловать.
Это был самый страшный из всех кошмаров, что снились ему в этой палате.

* * *

Лёша проснулся только после обеда от скрипа каталки где-то в коридоре: "Ещё одного увезли", — спросонья подумал он, почесал за ухом и решил было спать дальше, но вдруг ударила мысль: "Или ещё одну?"
Без стука Лёша влетел в седьмую палату, и его тут же пришибла сладковатая вонь экскрементов и пота. Соседке Светы меняли подгузник. Лёша уже собирался закрыть дверь и дождаться снаружи, но краем глаза увидел место Светы: койку с голым матрасом и пустую прикроватную тумбочку. Всё ожидало нового пациента.
— Где она?!
— Молодой человек, выйдите, процедуру делаем! — рявкнула медсестра.
— Где Света?
Огромный шар страха проехался катком по всем его внутренностям, докатился до шеи, раскололся где-то в гортани. Он опустил глаза и на полу увидел красный синтетический волос — единственное, что от неё осталось.
— Уехала ваша Светлана. Выписалась.
На сестринском посту рассказали, что она выписалась сегодня утром, сразу после завтрака. Куда она уехала, сказать не могут — не положено. Зачем уехала? Ей просто можно было уехать. Она вообще легла сюда на время, чтобы найти подходящую схему обезболивания, но по какой-то причине задержалась.
— То есть у неё ещё много времени?
— Этого мы сказать не имеем права. Но... Вы же сами её видели... Она здоровее многих.
Исчезновение Светы обострило физическую боль. Лёша больше не мог встать с кровати без укола и пролежал весь день. Как она могла ему соврать? Ну, конечно, осталось ей целых два дня. Брехло. Ей ещё жить и жить. Конечно, она смылась из этой дыры. Кто ещё захочет быть рядом с такими жалкими людьми? Он разбил тарелку с вонючим больничным обедом, но легче не стало. Вот бы её встретить и высказать всё в лицо: она уродливая, парики дурацкие, платья безвкусные. Но больше всего бесит эта её любовь к жизни: "Вам надо полюбить жизнь, Алексей", — передразнивал он. Ну, конечно! Полюбил он! Вот бы встретить её ещё раз! Но для этого надо действовать: забыть про боль, встать и найти. Надо действовать.
Получилось! У Лёши был номер её телефона, и в сети он нашёл утёкшие базы данных Яндекс-еды за 2022 год. Нужно было только соотнести телефон заказа с адресом, и — вуаля! — Лёша туда отправился: Краснознамённая 3, кв. 34.
Дорога оказалась испытанием. Машину мотало из стороны в сторону, она ускорялась на поворотах, кружилась центрифугой так, что отдавало внутри. Его вырвало. Пришлось откупаться. Когда приехали, ноги подкашивались, в глазах темнело.

* * *

Где-то в глубине квартиры запели тропические птицы. "Вот тебе жизнерадостный звонок в дверь", — Лёша специально встал так, чтобы его не было видно в глазок.
— Кто там?
— Сосед снизу. У вас трубы текут.
— Сейчас посмотрю.
— Нет, открывайте.
Щеколда. Дверь открыта. Лысая, совсем другая Света: в зажёванной выцветшей майке и засаленных шортах. Синяки под глазами (она до этого, получается, красилась?).
— Лучше уходи! — она попыталась закрыть дверь, но Лёша схватился за дверную ручку.
— Нам надо поговорить.
— Я не настроена.
— Ты — сука, знаешь? — он собирался сказать другое, но забыл все заготовленные слова.
— Предполагала, — спокойно ответила она.
— Зачем это всё было? Чтобы самоутвердиться? Развлечься? А когда стало скучно, — выписаться?
— Всё не так, — у неё заплетался язык, — так будет лучше для всех. Ты не должен был меня выслеживать. Наоборот. У тебя должны были остаться только тёплые воспоминания, — она с трудом проговаривала слова.
— Ты что, пьяная?
Света мотнула головой. Лёша сделал шаг ей навстречу, а она, пятясь назад, споткнулась и чуть было не упала. Лёша успел поймать.
— Так, дорогая, нам надо присесть.
Лёша змейкой провёл Свету до дивана. В квартире было уютно: несколько светящихся жёлтых гирлянд лозой крутились по белым стенам, а под ними на скотче были приклеены открытки, постеры и фотографии. На большинстве из них Света была с каким-то мужчиной.
Лёша посадил Свету на диван и остановился у одной из фотографий.
— Прикинь, бросил меня, когда диагностировали. Испугался. Хотя я могу его понять.
— Уж точно можешь.
— Лёш, знаешь, а я должна была сегодня умереть.
— Да что ты несёшь?!
— Нет, ты не понял. Услышь меня. Это должно было произойти сегодня. — Её лицо стало каменным.
— Ты с ума сошла, — прошипел Лёша.
Света взяла со стола бутылку виски и отпила.
— Вот. Очень редкий виски, элитный. Он у меня лежал на особый случай. Ровно шесть месяцев назад врачи мне дали полгода. Как видишь, они серьёзно ошиблись и лечили лучше, чем сами ожидали. Но тогда, полгода назад, я твёрдо для себя решила, что проживу остаток на максимум, буду жить так, чтобы каждый месяц был за десять лет. А когда пройдёт ровно шесть месяцев, я открою этот виски и разопью бутылку, потом поднимусь на крышу и встречу закат. Когда солнце скроется за горизонтом, я буду пьяной до чёртиков и мне будет не так страшно. Тогда я подойду к краю крыши, не буду смотреть вниз, потому что боюсь высоты... и сделаю шаг. Это будет такой лёгкий шаг, он не коснётся ничего твёрдого. И в этот момент вся моя жизнь будет, наконец, у меня под контролем. Я больше не буду зависеть от болезни. Это я скажу, когда мне умирать! Пусть это будет быстро, пока я ещё похожа на человека. — Её голос загулял: — Я же видела свою соседку. Она даже в туалет сама сходить не может! Лежит в собственном говне! Я не хочу так!
Её затрясло, бутылка выпала из рук и глухо упала на пол, ноги подкосились. Она рухнула на диван, прямо на Лёшины колени, и зарыдала, уткнувшись носом в его живот.
— Но я не смогла. Я всё равно не смогла даже подойти к краю. Я знаю, что со мной произойдёт, но что мне делать?! Мне так страшно жить. И умереть тоже страшно.
Лёша гладил её по голове, сказать было нечего. Точнее, кое-что было, но он приберёг это напоследок. Когда слёзы закончились и Света лежала в сладкой постистерической неге, Лёша сказал: "Вам надо полюбить жизнь, Светлана!"
— Иди в попу с такими советами, — улыбнулась она.
Они задремали и проснулись через пару часов. Света привела себя в порядок и надела новый, на этот раз жёлтый, парик. Стала похожа на цыплёнка. Под музыку начали собирать вещи, как вдруг алиса включила медленный танец. Лёша шутки ради пригласил Свету, и та согласилась. Они затоптались в танце, а потом как-то незаметно начали целоваться.
Они целовались совсем не страстно, всё было неловко, небыстро. Страшно, что ничего не получится: что у него не получится. Ей страшно, что некрасивая, тощая, бледная.
И боль в его костях куда-то спряталась, как после укола трамадола. И голова стала ясно-неясной.
Она попросила отвернуться, зашуршала сорочка. Он жадно слушал её прерывистое дыхание и от этого сам стал дышать быстрее.
— Повернись.
Он медленно повернулся, ожидая увидеть её, но застал Свету изломанной: запутавшейся в натянутой, как парус, сорочке. Голова спряталась под тканью. Эллинистическая статуя, потерявшая верх.
Он подался вперёд и поцеловал её. Затем поддел тонкую ткань сорочки и потянул вверх.
Он посмотрел в её глаза и сказал: "Я тебя люблю". Впервые в его жизни было так легко говорить. Он стал повторять эти слова раз за разом, так быстро и часто, что они с каждым повтором приобретали новое значение. Он не просто произносил слова, а впервые понимал их смысл. И всё, что было до Светы, показалось подготовкой к сейчас. Вся его болезнь — предлог оказаться тут. И только в этих словах был смысл, который он искал. Оказывается, ничего больше и не нужно ему было. Никаких проектов, алкоголя, денег.
Он повторял, захлёбывался словами. И тут она остановила поток любви, положив палец на его губы, и засмеялась.
— И я. Тебя.
Он осмелел, поднял руку, чтобы погладить её лицо, но в спине выстрелило — там была самая большая метастаза.
— Ляг рядом, — попросил он.
Она легла около него, и он покрыл её впалые щёки рукой, а затем пододвинулся и поцеловал.
— Помоги раздеться, пожалуйста.
Слабыми руками она сняла с него всю одежду. Разделась сама. Глядя на её истощённое тело, он не видел углов костей, бледные соски для него были розовы, а гладкая голова (парик свалился, когда она нагнулась снять трусы) шла ей больше, чем всем женщинам на свете идут волосы.
Про него она думала так же. Мужская сила в нём осталась. Она прикоснулась, и он вздохнул. Он дотронулся до неё, и вздохнула она.
Потом они гладили друг друга по голове, щекам, плечам, всему телу.

* * *

Они вернулись в хоспис.
Вечером Света вновь организовала бинго, на которое пошёл и Лёша. Когда накал страстей достиг максимума, Света передала роль ведущей студентке-практикантке, а сама вместе с Лёшей скрылась в его палате. Они лежали рядом, в обнимку. Лёша чувствовал её тепло, сухую кожу, ощущал мерное дыхание на шее, которое каждым дуновением снимало боль, вновь подошедшую и разлившуюся по всему телу. Глаза стали закрываться. Впервые за долгое время он не боялся заснуть.