Много ночей подряд мне снился один и тот же сон. Я просыпался и, не открывая глаз, храня под веками образы, пришедшие с другой стороны нашего мира, пытался поймать их, разлетающихся, словно бабочки, чтобы снова сложить виденную мной до пробуждения картину.
И однажды я вспомнил, что мне снилось.
Мне снился Ганнибал Барка. Барка — значит "молния". Он получил это прозвище по наследству от отца Гамилькара, которому в девять лет принёс клятву о вечной войне с Римом.
Мы сидели на скале. Перед нами плыло красно-фиолетовое, как пурпур, как сок тропической ягоды шум, марево африканского заката. Здесь всё было багрово-неверным, словно туман и дым: пустыня, раскинувшаяся во все стороны, скала, на которой мы сидели, чаши у нас в руках, где плескалось багровое, будто закат, вино.
— Это хиосское, — сказал Ганнибал, указывая на чашу. — Я люблю островные вина. Наверное, во мне говорит кровь человека, выросшего на берегу моря, но не ставшего моряком. Хиосское, критское, самосское, вина Лесбоса... Разные и в чём-то главном похожие.
Сны оставляют память о словах, мелодиях, оттенках цвета, но не о вкусе. Наш язык не в состоянии ничего вынести с той стороны бытия.
Я запомнил, что вино было замечательным, но это всё, что я запомнил.
Ганнибал Барка кутался в серый солдатский плащ. Перед нами через красный сумрак вереницей двигались слоны. Огромные усталые животные с кожей, покрытой морщинами, в которых пряталась тень надвигающейся ночи, они шли, тяжело опуская в багровый песок столбы ног. Глаза их, опушённые длинными ресницами, глядели совсем с человеческой добротой, пониманием и прощением.
Это слоны, которых я погубил во время сражений и походов. Под моим началом служили десятки, сотни тысяч людей, но мне не жаль никого из них. А вот слонов, каждого из них, я жалею, будто собственных детей. Не могу сказать, что нечто подобное я испытывал при жизни. Тогда я мало делал различия между людьми, конями и слонами. Но потом со мной что-то произошло. Я не стал ни на гран сильнее жалеть ни коней, ни людей, но слоны... Будто горы доброты они движутся передо мной бесконечной процессией. Появляются из пурпурного заката и в него же уходят. Мне жаль каждого, я готов перед каждым пасть на колени. Нет, не упаду, конечно, я слишком горд, но желание возникает, и мне всё труднее бороться с ним. Я знаю, как погиб любой из них: кто был убит римлянами в битве при Заме, кто сорвался в пропасть или замёрз в Альпах во время похода в Италию, кто был сметён страшным потоком, когда мы форсировали Гурд.
Слоны шли, и каждый их шаг отдавался в камне скалы, на которой сидели мы.
Фигуры гигантов заслоняли заходящее африканское солнце, и их силуэты из багровых превращались в чёрные. Так застывающая сталь превращается в чёрную из багровой.
— Им бросали под ноги доски с остро заточенными гвоздями, — говорил Ганнибал. — Обстреливали из луков, кидали в них копья и дротики. Они мёрзли, коченея и застывая в альпийских снегах.
Песок шуршал под ногами-колоннами. В темноте хиосского вина не отражалось ничего.
— Мне нет нужды в человеческом прощении, — сказал сын Гамилькара. — Я хочу, чтоб меня простили они.
...Я открыл глаза. За окном проехала "скорая", и синие отблески её маячка пронеслись по потолку. Книжные полки напротив кровати стояли монолитом. В горле было сухо, будто я действительно вернулся из пустыни.
Перед моими глазами в пурпуре завершающегося дня таяла фигура последнего слона, на спине которого сидел великий полководец древности — Ганнибал Барка.
Слоны простили его.

В своих записках о путешествиях по Африке мой приятель Мишель Мезонье рассказывал, будто проникал в самые дикие и потаённые уголки "Чёрного континента". Однако меня не оставляет ощущение, что его заметки более связаны с исследованиями его собственного, внутреннего "чёрного континента". Того, что Юнг звал тенью.
Итак, год одна тысяча восемьсот тридцать четвёртый. Мезонье и его экспедиция торят тропу через джунгли Центральной Африки.
Племя, которое называет себя просто "люди". Это обычное дело в примитивных сообществах, считать людьми только членов своего племени, остальных же низводить до уровня животных, пусть даже те и выглядят неотличимо от них самих.
Люди верили во взаиморождённых близнецов: мужчину и женщину.
Началом человеческого рода им представляется некий акт, при котором нерождённый юноша оплодотворил нерождённую девушку, следствием чего стало сначала зачатие девушки, а потом и рождение юноши.
Взаиморождённые - так называли люди своих богов. Богиня-дитя родила оплодотворившего её мальчика-бога.
Себя люди называли детьми богов, и потому близкородственные браки и инцест здесь не только не порицались, но даже приветствовались. При этом, по уверениям Мезонье, он не видел в племени не малейших следов вырождения.
При встрече люди здоровались, вылизывая друг другу веки подобно тому, как любое животное-мать вылизывает глаза появившимся на свет де тёнышам. Мезонье не сразу смог привыкнуть к этой процедуре, но в итоге, по его словам, даже стал получать от неё удовольствие.
Они своеобразно хоронили своих мёртвых. Собирали флотилию плотов, самый большой из которых предназначался для усопшего соплеменника, и выплывали на середину реки. Очень большой, по уверениям Мезонье, однако так и не идентифицированной учёными, изучавшими его труды. Судно покойного поджигали, и затем они все вместе плыли по ночной воде, сопровождая усопшего, пока плот его не разваливался, а сам он не становился добычей хищных рыб и крокодилов. Провожая уходящего к праотцам соплеменника, люди пели песни, успокаивая душу перед переходом в мир иной.
Мезонье очень красочно описывал, как однажды отправился по ночной реке вместе с похоронной процессией. Пылал плот. Светили над рекой огромные звёзды. Мезонье писал, будто никогда больше не видел таких огромных звёзд, как в Африке. Река напоминала поток застывшего базальта. Небо то и дело пересекали падающие метеориты. Люди пели, и звуки неслись над рекой, томительные, гулкие, "вынимающие душу", как охарактеризовал их путешественник.
"Мне казалось, что и моя душа хочет вырваться и улететь вслед за искрами погребального костра, звуками пения, жуткими криками зверей, доносившимися из джунглей. Поначалу меня терзал панический страх, что я стану добычей крокодилов. Однако пение людей непостижимым образом вскоре изгнало панику и наполнило моё тело и сознание неким воздушным, полётным ощущением, так что до самого конца путешествия я утратил всякое чувство страха.
Иногда к плоту, горящему, сияющему, распространяющему запахи сгорающих трав и благовоний, которыми был выстлан плот, подплывал кто-нибудь из соплеменников, бросал в огонь ветку, пучок трав, россыпь порошков, и те распространяли новые ароматы, густые, вызывающие головокружение. Запахи джунглей, благовоний, горящего человеческого тела сообщали мыслям и разуму чувства столь богатые, столь о многом говорящие, что я не в силах перенести их на бумагу и только в бессилии застываю перед чернильницей.
Помимо этого каждый подплывший к плоту откусывал от ладони кусочек кожи и выплёвывал его в огонь.
Ко мне приблизился один из людей, дал палку, больше похожую на бревно, пучок травы и горсть душистого праха, после чего указал на пылающий посередине широкой, без берегов, реки плот. Я подплыл к горящему плоту, бросил в огонь ветку, траву и порошок, после чего немедленно удалился, так нестерпим был жар.
С первыми лучами солнца плот с покойным развалился и затонул, будто только и ждал рассвета. Мы же отправились в обратный путь против течения.
Помню тот странный момент, когда люди перестали петь. Я словно внезапно оглох, так разительна была перемена".
"Когда я прожил в племени три месяца, со мной произвели странный и довольно болезненный ритуал. Меня раздели донага, поставили на площади посреди посёлка, и после этого люди стали по одному подходить ко мне. Каждый из них остро заточенной стрелой глубоко протыкал мне кожу, после этого некоторое время вылизывал сочащуюся из раны кровь, оставлял подарок и уходил. Кто-то дарил козу, кто-то лук, кто-то обсидиановый нож. Один молодой человек привёл и оставил рядом со мной свою сестру Уму, которая стала впоследствии моей женой. Это была довольно продолжительная и болезненная процедура. Каждый совершеннолетний человек племени нанёс мне рану, и каждый оставил подарок. Я был сплошь покрыт кровью. Затем люди приблизились ко мне и принялись подносить к моим губам свои ладони, из которых также сочилась кровь. Я слизывал её, а в это время всё племя вылизывало меня. Это было невероятное ощущение. Мой рот был переполнен чужой кровью, а рты окружающих — моей. Мы стали единым существом, с одной на всех кровеносной системой, одними желаниями, одними мыслями.
Месяц над деревней, похожий на узкий нож, лил на нас свой скудный свет, а мы, будто кошка и котята, вылизывали друг друга, и непонятно было, кто здесь мать, а кто дети.
"Едина кровь, едина плоть", — вспомнились мне слова христианской молитвы.
Затем случился свальный грех, где в свете погасшего костра брат не отличал сестру, а дочь отца".
Местом поклонения для верящих во взаиморождённых близнецов могло стать любое дерево с разветвлённым стволом. Однако существовало и древо главное, росшее посреди селения, вокруг которого и происходили все ритуалы.
Отправляясь на охоту или любое иное совместное дело, люди били друг друга. Целью было появление синяков, которые, как считалось, сплачивали их на время действа. Мезонье утверждал, что такой обмен ударами действовал на участников успокаивающе.
Исследователь писал, что в джунглях Африки у него осталось пять детей только от официальной, подаренной во время ритуала жены Умы. И кто знает, сколько ещё женщин понесли от него в этом эдемском саду свободы и вседозволенности. Употребляя эти слова, я нисколько не отступаю от принятой Мезонье терминологии. Он сам пишет, что "провёл эти пятнадцать лет в раю".
Взаиморождённые близнецы, если верить религии людей и воспоминаниям Мезонье, однажды убьют друг друга. Потому что, рождённые один от другого, когда-нибудь они точно так же должны взаимоуничтожиться.
Мезонье наотрез отказывался сообщать, почему покинул "эдемский сад" и людей.
Но иногда, когда мы в китайской курильне падали на подушки и готовились на некоторое время покинуть этот бренный мир, мне казалось, он хочет рассказать, возможно, главную тайну своей жизни. Однако в последний момент он неизменно сдерживался, лишь кадык на его покрытой тонкими шрамами шее вздрагивал, будто он продолжал глотать кровь людей, принимающих его в своё племя.
Только после смерти моего приятеля Мишеля Мезонье я узнал, что Умой звали его сестру-близнеца, умершую в возрасте семнадцати лет, а в Центральной Африке он никогда не бывал.

— Бодливой корове бог рогов не даёт. А так я хотел бы стать чудовищем, — сказал он.
Мы сидели на промёрзшей мартовской лавке. Перед нами лежал водоём — любимое место отдыха горожан, в котором каждый год обнаруживали то холерный вибрион, то бледную спирохету. Что, впрочем, не мешало народу купаться и загорать на его берегах. Видимо, в городе ещё хуже.
Синий мартовский лёд лежал, тоскуя, на поверхности водоёма, похожий на застывший тяжёлый вздох.
— Если дать волю фантазии, я хотел бы стать правителем какой-нибудь азиатской страны. Средневековье, абсолютная власть, человеческая жизнь не дороже макового зерна. Я заставил бы каждого полюбить прекрасное. Стал бы монстром во имя красоты.
Он был мал ростом, самой невидной наружности. Выделялись только глаза — огромные, опушённые длинными ресницами, словно бы доставшиеся ему по недоразумению. Слишком красивые и выразительные для его ро ста и внешности. Птичьи лапки моего собеседника каким-то особым, мало похожим на человеческий хватом держали бутылку пива.
"Карлик Нос" — так я звал его про себя.
— Раз в год я устраивал бы для каждого жителя страны испытание. Сажал его перед полной луной и приказывал, не отрываясь, следить за ней в течение часа. Тому, кто хоть на мгновение отрывал от неё взгляд, сидящий напротив палач немедленно срубал бы голову. Полная луна — воплощение космической красоты, и, если ты не в состоянии восхищаться ею хотя бы час, ты не достоин жить. Взмах, свист, и голова катится, нелепая, как кочан капусты.
— А ты не захлебнулся бы от всеобщей ненависти?
— Плевать.
— Ты залил бы страну кровью.
— Кровь красива, как мало что на земле. Так пусть льётся кровь! Неужели тебе не нравится цвет крови?
— Нет. Вряд ли.
— Ммм! А я обожаю кровь. И считаю, грех скрывать такую красоту.
По серо-синему ледяному полю ходили галки и вороны, похожие на буквы стёртого временем текста.
— Я создал бы гвардию красоты, состоящую из юных художников и поэтов. Эти зверята обладали бы правом избивать всякого проявившего неуважение к красоте. Детям присуще инстинктивное понимание прекрасного. Я с удовольствием доверю насилие их интуиции.
— Боюсь, ты стал бы последним правителем этой страны.
— Плевать. Красота выше любого государства.
— Спорно.
— Дети честны. Дети красивы, как всякие молодые животные. Так пусть уничтожают всё, что им кажется уродливым.
— Первыми в твоей стране исчезли бы старики.
— И прекрасно. Старики отвратительны. Старость, распад, гниение — антиподы красоты.
Я слушал. Его дичь обладала неким завораживающим эффектом. Дичь вообще завораживает.
— Въехать в мою страну мог бы только человек, способный с чувством прочитать стихотворение. Но даже и это не сразу открывало бы ему ворота в моё государство. Ему предлагали бы запахи, звуки музыки, картины. И не сумевшему дать достаточно образное описание запаха откусывали бы нос, не сумевшему описать музыку отрезали уши, не выразившему должным образом восхищения картиной - выкалывали глаза.
— В твою страну не поехал бы никто.
— Нет! Я уверен, поехали бы. Народ, так тонко чувствующий прекрасное, обязательно производил бы нечто, чему не нашлось бы аналогов в мире. Картины, музыку, архитектуру, танцы, поэзию, поэзию, прозу... Нет, к нам тянулись бы караваны жаждущих прекрасного.

Он продолжил:
Я вывел бы особую породу певцов, что пели бы, как луговые кузнечики. Я составил бы хоры из тысяч, десятков тысяч голосов. Ещё я обязательно вырастил бы плеяду певцов, имитирующих стук капель. Только представь, кто-то в совершенстве имитирует звук падения капель осеннего дождя на черепичную крышу, кто-то шелест летнего ливня по листьям черёмухи, сирени. Однажды я пьяный лежал в кусте сирени. Шёл дождь. И, знаешь, листья пели. Представь себе оперу, написанную для ливня! Песнопения в честь предков должны стать обязательной частью жизни. Раз в год каждому отцу семейства вменялось бы в обязанность пропеть поминальный канон, посвящённый умершим родственникам. И если экзаменатору из гвардии красоты казалось, что человек недостаточно искренен, он имел полное право отрубить ему палец, два, срезать бороду вместе с кожей. "Да пребудет в вашем доме искренность" — с такими словами входили бы в дом дети из гвардии красоты. Ещё я ввёл бы правило отмаливания. Если к осуждённому на отсечение головы или пальца в течение часа прилетала на плечо домашняя птичка или начинал тереться о ноги кот, наказание отменялось. Птицы и животные, обладающие естественным пониманием красоты, имеют полное право и на спасение, и на осуждение.
— Твоё правление запомнилось бы историкам, — признал я.
— Конечно. Нет и не было до сих пор ни одного государства, целью которого стало бы служение красоте и более ничего. Я бы закапывал в ямах с негашёной известью за татуировки, ибо считаю тело человека совершенством, как, собственно, и тело совы, ящерицы, карпа, броненосца... Все служили бы красоте по мере возможности, и никто — сверх возможностей. Потому что худшее, что есть в искусстве, — это необоснованная претензия.
Тьма сгущалась. Вороны и галки сливались со льдом.
Его кровожадный эпатаж понемногу утомил меня. Я начал возражать. Мы поругались.
— Ради красоты убивать можно и нужно! — крикнул он напоследок.
Скособоченная фигурка с уже неразличимыми в темноте прекрасными, словно доставшимися ему по ошибке глазами исчезла во тьме.
— Только смерть! Только прекрасное! — доносились некоторое время его крики. — Зачем мы нужны, если мы некрасивы? Смысл жизни человека в приращении красоты, и неважно, будешь ты выращивать цветы или писать книги.
Он уходил всё дальше, голос его стихал.
На небо выплыла луна. Огромная, как лик божий. И на мгновение мне действительно показалось, что человек, не очарованный ею, действительно не имеет права на существование.

Нет, связь не разорвалась. Даже когда её не стало, связь не разорвалась. Есть в нашем неверном мире вещи, разрушить которые невозможно.
Она теперь в тех местах, о которых никто не имеет точного представления. Возможно, она волна, поток фотонов, колебания земли под ногами, тень, блик, эхо, но она есть, я знаю точно и пишу ей письма. Длинные, подробные.
Поскольку я не знаю, что она теперь, я пишу их от руки, печатаю на компьютере, распечатываю на бумаге, читаю вслух, потом открываю духовку, поджигаю их, жду, когда прогорят, сбрасываю пепел в раковину и смываю его чешуйки водой. Я пропускаю свои письма через все стихии, которые знаю, и надеюсь, что она услышит, прочтёт, догадается о них.
Я делал из писем самолётики и пускал их с крыш самых высоких зданий нашего города. Я делал кораблики и отправлял их по реке. Я прятал их в лесу, в пчелиных ульях, муравейниках, кротовьих норах, в птичьих покинутых и обитаемых гнёздах. Кто-нибудь да поможет, кто-нибудь да доставит.
Часто думаю, как можно было бы отправить капсулу с письмами в открытый космос. Пока не придумал.
Я оставлял письма к тебе между рельсов на железной дороге, прятал в каютах кораблей.
Закопал бесчисленное множество в свежих могилах. Сумел спрятать несколько листков в гробах умерших.
Я пользуюсь всеми видами связи.
Возможно, покидая этот мир, человек действительно становится ничем? Не хочу в это верить, но тогда почему нет мне ответа?
Я бросал письма в шахты лифтов, привязывал к шеям бродячих собак и кошек. Ловил голубей, синиц, воробьёв, крепил послания к их лапкам. Од нажды даже отправил письмо с настоящим вороном. Не с вороной, я знаю им цену и не ценю, а именно с вороном.
Я привязывал письма к хвостам пойманных мной щук, окуней, плотвиц, ротанов и карасиков.
Очень похоже на безумие? Ха-ха. Похоже. Ну и что?
Я отстукивал письма к тебе морзянкой, отправлял сообщения по случайным адресам в интернете.
Ты любила получать письма. Я хочу порадовать тебя. Я просто хочу порадовать тебя!
Господь милосердный, Вселенная, мировой разум, все божества с именами и без, помогите.
Наша квартира теперь оклеена обоями, оборотная сторона которых сплошь исписана.
На внутренней стороне чайника нацарапано послание к тебе.
Ночью, когда я сплю, лежащий рядом со мной диктофон тихо-тихо читает письма, что я наговорил в него. Я не знаю, как достучаться до тебя, может, так?
Ночами я забираюсь на клён, что растёт у нас под окнами, и пишу маркером на листьях короткие записки. Кто знает, может, листья, опадая, улетают в ту страну, где сейчас оказалась ты?
Мне жаль, что я ничего не могу написать на мыльных пузырях. Ты любила мыльные пузыри. И письма. Я всё помню.
Я не верю, что расстояние непреодолимо. Ты где-то совсем рядом, я уверен.
В карманах моей одежды письма к тебе. На подкладке одежды. Самое короткое и трогательное выколото у меня под сердцем.
Я писал тебе письма на латыни, греческом, идише, клинописью, знаками древнего Египта.
На стенах нашего подъезда, на окрестных заборах есть мои письма к тебе.
Если я узнаю, что какой-то дом идёт под снос, я иду и пишу на его стенах сообщение.
Что-нибудь да дойдёт.
"Как ты там, моя маленькая? Хорошо ли тебе? Не бьют ли тебя, не мучают? Продолжаешь ли ты писать стихи? Есть ли кому рассказать наутро ночные сны? Тебе это было важно... Готовят ли там кофе с корицей?"
У нас во дворе есть торчащий их земли обрубок трубы. Никто не знает, куда он ведёт. Иногда я шепчу туда свои послания к тебе.
Я пользуюсь всеми средствами связи.
"Прошла ли твоя одышка? Не мучит ли сердцебиение? Что с частыми простудами? Можно ли передать туда ринаптофлекс, который так помогал тебе тут?"
Я отрезал куски берёзовой коры, писал с внутренней стороны, потом помещал их обратно.
Я писал тебе письма на снегу и смотрел, как они тают. Мне кажется, у них есть большая вероятность попасть к тебе. В землю, потом на небо.
Я часто выхожу под дождь и говорю с тобой. Струи дождя - как провода, соединяющие небо и землю. Авось, что и дойдёт.
Я выходил на лёд нашей реки весной, в ту пору, когда он едва-едва мог выдержать человека, и писал, писал, царапая прозрачный панцирь реки лыжной палкой. Дважды проваливался, однажды чуть не затянуло под лёд.
Купаясь в озёрах и реках, я ныряю и вслух говорю с тобой. Сижу под водой, насколько хватает воздуха в лёгких, и говорю, пока не потемнеет в глазах.
Что-то же должно долетать до тебя, правда? Ведь должна же быть связь.
Я разговариваю с голубями, воробьями и синицами, что прилетают на нашу кормушку, прошу передать привет. Они клюют семечки и ничего не обещают.
Я кидаю в реку бутылки с запечатанными в них письмами. Я прячу записки к тебе везде, где могу, и меня уже несколько раз ловили полицейские. Думали, я раскидываю закладки. С некоторых пор они перестали меня задерживать.
Я долго бился об эту стену, но с некоторых пор мои письма к тебе, что я сделал стихами, стали печатать в журналах, и, заметь, далеко не последних. Не знаю, читаете ли вы там наши журналы, но я отправляю тебе послания всеми средствами связи.
Я читаю эти стихи на местных поэтических собраниях. Некоторым нравится. Но это неважно, нравится — не нравится. Вдруг это канал для связи с тобой?
У меня не получается нарядить ёлку на Новый год, как получалось у тебя. Твои ёлки были словно произведения искусства, мои — кособокие, безвкусные, китч и пошлость.
Новый год больше не Новый год. Пестрота, какофония, безвкусица. Теперь он утомляет меня.
Кафе и рестораны, в которые мы ходили с тобой, опустились, и есть то, что они готовят, невозможно.
Все разучились всему.
Актёры нашего театра теперь сплошь пошлость и неумение.
Но это ладно...
В наш город перестали прилетать снегири, которых ты так любила.
Я кидал свои письма в водовороты, привязывал к верхушкам сосен. Я находил цветки сирени с пятью лепестками и умудрялся иглой написать там письмо из нескольких слов.
Я бросал письма в дыры дольменов на Кавказе, вставлял их в щели Стены Плача в Иерусалиме, оставлял в Парфеноне меж блоков пирамид египтян и майя.
В нашем городе, в самом центре, построили фонтаны. Вчера они выстрелили струями вверх, и мои письма улетели в небо.
В паблике "Подслушано в ..." какая-то женщина выложила пост о том, как она нашла моё письмо. В нём я писал, что однажды ты прочтёшь эти строки и мы будем вместе. Было очень много комментариев. Смеялись над грамматическими ошибками. Над тобой не смеялись, не думай.
Ничего, ничего. Я ищу путь туда, куда ты ушла. Однажды я найду его, не переживай. Мы снова будем писать друг другу, как тогда, в те времена, когда мы ещё не решили, что будем вместе.

Несколько тысяч лет назад произошла эта любопытная история. Войска народности, принадлежащей к жёлтой расе, узкоглазые, смуглолицые, осадили город, где жили представители расы белой, со светлой кожей и широкими глазами.
Стены города были высоки, башни крепки, гарнизон велик, запасы продовольствия и стрел почти неиссякаемы. Всё говорило о том, что желтолицые завоеватели проведут здесь не один год.
Горожане, уверенные в своих силах, то и дело совершали вылазки, истребляя завоевателей с яростью и бесстрашием.
И тогда полководец азиатских воинов решил переломить ход осады.
Его войска во время одной из вылазок перебили и взяли в плен довольно большое число неприятельских воинов. Полководец приказал сво им солдатам срезать с убитых и пленных лица и прилепить их к своим на манер масок.
Уже наутро на город пошли в атаку воины с лицами, ничем не отличавшимися от лиц осаждённых. Хуже того, защитники стен то и дело видели перед собой кто друга, кто брата, кто знакомого, о которых они доподлинно знали, что те убиты во время недавней вылазки. Матери, кипятившие на стенах смолу и воду, кричали в исступлении, видя, как чужие воины с лицами их убитых сыновей карабкаются на стены. Помогавшие матерям дети падали без чувств, видя своих отцов в чужих доспехах, с окровавленными невиданной формы мечами.
Зрелище восставших из мёртвых и обратившихся во врагов соотечественников повергло горожан в такой ужас, что лишь чудом они отбили тот приступ.
Увидев, какую панику посеяли воины в масках среди обороняющихся, правитель города приказал своим воинам срезать лица с убитых и пленённых вражеских солдат и лепить их на свои лица. При помощи крюков-кошек они затаскивали лежащих под стенами врагов наверх и делали из них маски. Вскоре весь город от мала до велика стоял на стенах и смотрел сквозь прорези чужих глаз на собирающееся для нового штурма воинство неприятеля, где все воины тоже несли чужие лица поверх своих.
Два поменявших лица войска стояли безмолвно напротив друг друга. Глаза их смотрели и отказывались видеть. Головы отказывались верить, что враги теперь вот те, с белыми или же, наоборот, жёлтыми лицами. Люди смотрели и видели во вражеском лагере своих детей, отцов, братьев, друзей.
Было тихо-тихо. Лишь ветер трепал знамёна.
Срезанные чужие лица присыхали к живым тканям. Чужой разрез глаз понемногу становился привычным.
— Вы — не мы! — наконец заревели и защитники стен, и идущие на приступ.
И грянула последняя битва. Исступление обороняющихся и нападающих не знало границ. Кровь клокотала в ранах и разлеталась брызгами. Камни от крови стали скользкими как лёд. Внутренности змеями стелились по стенам и улицам, свешивались с крыш, ползли, вздрагивая и всё ещё переваривая пищу. Зубы из разрубленных челюстей скакали по мостовым, будто дождевые капли. Здесь больше никто не хотел победы, золота, женщин. Каждый хотел доказать, что тот пришлый — не свой. Что маска — не лицо, а видимое — не явное.
Присохшие к лицам чужие личины отрывались с кровью, с красными лохматыми клочьями.
— Ты — не я, ты не наш! — кричали захватчики и обороняющиеся.
Уже не было цели убить, надо было доказать, что перед тобой не брат, не отец, не сын, не друг. Сорвать маску.
Упившись кровью, одурев от убийств, люди перестали отличать своих от чужих. Сорвав маску, уже не могли остановиться, не верили, что перед ними живая плоть и настоящее лицо, и продолжали рвать, царапать, грызть. Никто уже никому не верил, не отличал соплеменника от врага. Летели клочья кожи и мяса. Свои убивали своих, чужие пластали чужих.
Чужая кожа, своя... Чужое лицо, своё... Важно было лишь обнажить личину до основания, до мяса, до костей.
Не выжил никто.

Правитель одного государства очень устал. Долгая жизнь его подходила к концу, и он захотел провести последние дни в покое.
Он отправился к оракулу, и пифия, опоённая дымом, поднимавшимся из самых глубин земли, согласилась поведать ему волю высших сил.
В тёмной комнате, где угадывались контуры согбенной женщины, закутанной в тёмную ткань, да курился дым, исходящий из круглого отверстия посередине пола, произошёл короткий разговор.
— Я пришёл просить покоя, — сказал правитель, стоя перед темной фигурой.
— В мире, суть которого — вечное движение, не стоит просить покоя.
Пифия говорила удивительно низким голосом. Голосом, в котором было поровну и от мужчины, и от женщины.
Завитки белёсого дыма принимали формы лиц, животных, букв.
— Это всё, что я могу тебе сказать, — закончила она разговор.
— Если мир — вечное движение, может, я обрету покой, беспрестанно передвигаясь?
Пифия не ответила, и он ушёл.
С тех пор бывший правитель ни минуты не оставался без движения. С исключениями только на сон, принятие пищи и прочие мелкие надобности, которые никак не выполнить на ходу. Он ехал на ослах, конях и верблюдах, плыл на кораблях, шёл пешком и передвигался в паланкине.
Пифия не ответила на его вопрос, но в дороге ему действительно становилось легче. То и дело он испытывал нечто похожее на покой.
Он посетил множество стран, где бывал мало кто из его соотечественников, попадал в шторма, не раз мог быть убит разбойниками, землетрясениями, наводнениями и молниями. Но подобные несчастья уже не тревожили его. Как не тревожили обтрепавшаяся одежда, дыры в обуви, голод, жажда, укусы насекомых.
Он вёл записи о странах, которые посетил, о людях, которых встречал. Записывал сказки, легенды, песни, что слышал в пути. Исписанные свитки дарил учёным мужам городов, через которые проходил.
Он исхудал и ел столько, что справедливее было бы сказать, что он питался солнечным светом.
В день перед смертью отдал последние деньги капитану одного судна с тем, чтобы тот возил его высушенный забальзамированный труп в сундуке в трюме своего корабля. Капитан хоть и был жуликоват, как и все капитаны, но долг умирающего исполнил честно. Точнее, исполнил бы. Если б однажды моряки его судна втихую не вытряхнули мумию из сундука и не стали возить там контрабандные товары.
Путешествие продолжалось.
Вскоре тело нашего героя, хрупкое от бальзамических смол, разбил шторм, и далее его части отправились странствовать по отдельности. Голова в одну сторону, правая рука и левая нога — в другую, туловище — в третью, всё остальное — в четвёртую.
Путешествие продолжалось.
И это, несомненно, было именно то, чего хотел жаждавший покоя человек. Пропитанные маслом и смолами кости, с которых под действием морской воды опали остатки плоти, море выбросило на берег. Некоторые из них навсегда укрыли пески, но некоторые подобрали люди.
Из большой берцовой кости и луча левой руки получились наконечники копий, и они потом долго убивали людей, проводя время в походах, войнах и купаясь в крови. Так часто бывает, что одна смерть тянет за собой новые. Пусть даже хозяин костей при жизни желал только покоя.
Из лопаток получились скребки, и благодаря этому бывший правитель познал многие виды работ, о которых даже не подозревал при жизни.
Из рёбер и осколков прочих костей чёрные говорливые люди наделали острых наконечников для стрел, и те прервали немало человеческих жизней.
Из черепа вышел изящный кубок, и прекрасные губы цариц и наложниц не раз касались сухого виска человека, на сто лет старше их. Острые женские язычки щекотали сухую кость, и можете верить, а можете нет, но сладострастные судороги, еле уловимые, почти незаметные, пробегали сквозь неё.
Из позвонков получились рукояти кинжалов, и они часто чувствовали на себе крепкие, как железо или корни горных деревьев, мужские пальцы. И, конечно, тоже принимали кровь.
Путешествие продолжалось.
Продолжается и в наши дни.
Бесстрашный мальчик, сын главы масонской секты, выкрал у отца ключ, открыл шкаф с экспонатами и долго бродил по фамильному замку, распивая энергетик из древнего черепа.
Известная тиктокерша сделала из наконечника костяной стрелы амулет и не расстаётся с ним.
Осколок кости застрял в автомобильной подвеске крестьянина в Камбодже.
Возможно, однажды на твоём пути попадётся осколок его ребра или голени и воткнётся в подошву кроссовки. Или ты обнаружишь в чашке риса нечто маленькое и твёрдое и отложишь на край тарелки. Нет, ничего такого, просто это тоже может быть частью героя моего рассказа. Ведь путешествие продолжается. А значит, покой есть.