Отпугивает нервных и худых,
как оберег на пищевой цепочке,
волнует печень тюркское кирдык,
воды
взыскуют почки.

Опали листья, лето не струят
фонтаны ante mortem — спит держава.
Пророк порок приветствует, снуя,
но я
не пью отраву.

Остыли мiр, который шар, и мир
иной. Лишь цифра для войны как мера
конца, что ждут ходжа, ишак, эмир.
До дыр
истерта вера.

Окутан пылью полый обелиск —
здесь помнят рай, но мы уже за краем.
Хор ангелов срывается на визг,
а икс
невычисляем.

Когда цвела купынь-трава
и волчий чай не пах,
сложились новые слова
у низших на устах.

Поднявши головы к луне,
они кричали тем,
кто прятался от них вовне,
в той высшей пустоте.

А те, кто выше них, глухи —
таким не нужен слух,
там их не будят петухи,
там свет давно потух.

На землю рухнули слова
и обратились в прах,
лишь отцвела купынь-трава
и волчий чай запах.

Моря замерзли, вытолкнув буи,
заснули рыбы и русалки.
Оставив снасти справные свои,
сбежали рыбаки с рыбалки.

Глобален лед на глетчерах и там,
где воды сушу омывали.
Мы мнили мерзким мир, но мерзлота
нам счастье принесет едва ли.

Застыла ледником любовь, а в ней,
как муха в янтаре, недвижен
твой зимний взгляд. Он ярче всех огней
казался мне, когда был ближе.

И сердце превратилось в снежный ком,
и снег из глаз, и в горле иней.
В заветном месте снеговик скребком
твое соскабливает имя.