Мы стали счастливы с тобой
от детских колик и от плача,
от недосыпа и о даче
мечты под спелою луной,
когда гуляли по ночам,
с коляской ездили к врачам,
когда вдвоём у колыбели,
её качая, тихо пели,
когда домашний скучный быт
был нами полностью забыт,
а на его святое место
взошли чудачество и детство...
Мы снова счастливы с тобой.

Повсюду манная крупа.
Рассыпал кто-то сверху чашку.
Не выспалась опять, бедняжка,
и каша варится сама.

Стемнело. Нет ещё пяти.
В морозном небе визг салюта.
Хватило бы одной минуты
в тиши, чтоб дух перевести.

Но глаз уже не отвести:
там, за окном, повсюду белый...
Хотя совсем не в этом дело.
Осталось косы расплести.

Пораньше уложить девчонок.
Смешать на утро перед сном
день с ночью, воду с молоком.
За разом раз... Без остановок.

День августа второй так не похож на первый.
Какая-то в его есть внешности черта,
которой не назвать, а лишь принять на веру,
что все, что вижу я, — любовь, и никогда
она не назовёт себя уже иначе,
а если назовёт, подаст мне тайный знак —
и больше ничего. Я про себя заплачу,
и отчего я плачу, не пойму.

Как это чудо велико!
Приходит ночью молоко.
В священный час, когда вокруг
лишь тишина звенит, и звук
к груди приникших детских губ
проникнет в неземную глубь,
и бурно побежит река
живительного молока.

Ты спишь и не знаешь, что скоро уже зима,
что синие облака, как волжские тяжелогрузы,
якорями цепляются за дома
и качают их, и такие ветра,
что небесные корабли
отрываются все-таки от земли
на исходе этого октября.
Их влекут огромные рыбы и неизведанные моря.
Вот гудок прощальный, и рассвело.
За окном неожиданно замело.
Прижимается робко к стеклу, смотрит во все глаза
первый снег на тебя и боится что-то сказать...

Солнечный зайчик запрыгнул на стенку.
Лег на кровать. Сел на чью-то коленку.
Это спит папа. Его испугался.
Ушки прижав, мимо мамы промчался
и растворился на детской щеке
в капельке теплой... В грудном молоке.

Рисовали веточкой на снегу
все, что знаешь ты, все, что я могу.
Снег искрился, скрипел и никак не кончался,
и над нами фонарь вспыхнул и закачался,
и машины гудели, и плакали дети.
Но услышали мы, как в мгновения эти
за окном у соседей в огнях, кружевная,
дышит каждой иголочкой елка живая.

Вот грушевый пирог на блюдечке,
и все, что хочется, дано.
Тут младшая в воздушной юбочке.
Там старшая бежит в кино.

И счастьем дышащие комнаты,
и наши тени на стене.
Треть до зимы. Ещё не холодно.
За что, гадаю, это мне...

Мгновенное. Неуловимое.
И кем так было решено?
Неповторимое. Незримое,
и сверх не нужно ничего.