ВАСИЛИЙ НАЦЕНТОВ

Долго хорольский дуб в твоё небо плакал,
Чёрного пруда ночной перевёрнутый купол,
черепаший панцирь, аполлонова лира, —
о, счастливый бог воровства!
На закате листва золотая,
и от ветра кипит её праздничный мир,
её старый черешчатый царь.
Постепенный таинственный холод
проникает, как ложь между нами, когда
тяжелеет вода, тяжелеет листва золотая.
Разлюбившее сердце,
вызрел выстрела
дятел
чёрный
ныряет стрелой по оврагам, рыдая.
Как руки Эвридики не чувствуя, руки свои
я ощупывал — я ли, Гермес мой, опять виноватый? —
некуда деться.
Полыни сухая латынь. Поздней цапли следы.
Темень звука в слабых руках воды.
Прошлого и будущего просторны сети,
как тюль на влажном морском ветру,
морозный ветер.


***

всякого горицвета глаза
смерть адониса рубенса


***

Мой собеседник, древний автор,
когда растаял снег,
когда скворец, как главный актор,
забравшись выше всех, —
березы первое значенье
быть сценой для скворца —
и свист его как бы растенье
всё разворачивается, —
поговорить бы, в слово вслушаться,
огранку строгую фрагмента
детально рассмотреть,
лесная полоса,
и ждать ответа.
С высоты скворца, —
пруд, как слеза
с необщим выраженьем.
И свист впечатан в самый холст, в натуру,
в весну воды, в структуру.
Бульдозером грядущего
попробуй сдвинь его —
что жизнь и смерть! —
когда отпущено
вот так свистеть.


***

Ультрафиолетовую шапочку лазоревки не разглядеть —
мог разве что Клод Моне в последние годы,
но какие уж там лазоревки с цианопсией —
пытка, шутка природы.
А самец выкаблучивает,
вскинув голову — как смеётся,
как по мелким кочкам катится в чём-то быстром —
всякому самцу нужно быть артистом.
Поглядывает снисходительно —
ничего-то ему не надо —
его слушает сам Гермес, его ждёт Эллада.


***

На ветру, под дождём, на солнце —
уже с трудом поднимая ноги
в больших резиновых сапогах —
солнце, дождь, ветер —
мои сердце, кровь, тело.
И поровну радости и тревоги
у дерева на руках.
Напряжение цапли при боковом ветре.
Умные глаза ондатры —
она проплывает совсем рядом,
но мы не боимся друг друга,
нам интересно.
Она думает, что я пенёк в сапогах и шляпе,
а я знаю, что она ондатра.
И мы оба правы.
Трясогузка не замечает нас,
в полёте ныряя, складывает крылья,
как дятел и иногда витютень.
Крик её — тысяча комаров,
если собрать их писк и выдавливать,
как из тюбика для зубной пасты.
Медленные весенние сумерки
тяжелы, глазасты.


***

Через лес прохожу, через поле, овраг
пробегаю, лечу черноклённым листом,
он похож на малиновку в августе —
в новой курточке, с клювиком — как
патефона игла;
а потом
звук на старом листе
спрятан так далеко и играючи,
как только природа могла,
кладовая,
в хлоропластах, флоэме —
ключи
у Флоры на кончиках пальцев
золотится пыльца,
задавая движенье системе,
неземное
скрывая лицо от земного лица.


***

Собирать чабрец трудно — часто отвлекаюсь:
хочется узнать поближе растения, насекомых.
Заговариваю с ними, прислушиваюсь —
иногда отвечают.
Кузнечик внимательно шевелит усами,
щекочет высокую полевицу.
Кажется, ему интереснее наблюдать за мной, чем мне за ним.
Кто я? хищник? соперник?
с ножницами для чабреца вместо усов.
Деревья растут долго —
я смотрю, как дышит кузнечик.
Дедушка Крылов однажды назвал его стрекозой —
и все поверили.
По-моему, очень обидно.
Я собираю чабрец, собираю,
а кузнечик не сводит с меня глаз
зелёных, умных, обыкновенных.


***

Холодный запах жимолости
одуванчик в тени
стоит на цыпочках заглядывается на неё
Он холоден потому что один
Она холодна и прекрасна выдуманная невеста
Всё напрасно всё неспроста Д
ождливый полдень не сдвинуть с места


Перед снегом

...и строгая полынь сухих растений,
и поздней цапли цепкие следы.
Учить язык — как вызревать заставить
осеннее зерно лежит в земле,
как белое на белом, но понятен
и тайный смысл, и образ изначальный
уже ничто не может потревожить —
траве идёт торжественность момента,
её переполох на фоне неба,
высокого безлиственного лба.


***

Жук-олень в сумерках.
Небо гаснет долго, задувает ветер.
Лесная полоса — мёртвый живой город.
Прошедший день светел.
Тяжёлые рога тащит как знамя:
— Я ж-ж-жук-олень, — гудит гордо, —
жук-олень.
— Я знаю.


***

Отцветающая сирень
Перед дождём подступающая мигрень
Ветра раскрытый тюльпан ворочается
Шмель в жимолости
И есть смысл цвести


***

Гроза вокруг, и поле болтается, как бы во мраке моря,
как лодка, и поплавок
борьбы и славы маяк итог;
свистят дрозды — многоголосы, но кротки;
завернувшись в полосы, как в платки,
висят чёрные всё пруды;
ясеня семена перед призраком изумрудной златки.


***

Дрозды укладывались спать
хотели говорить
Листвы просторная кровать
лежать как в облаках
в дубах черешчатых
в руках суровых и родных
И только древний стадный страх
и трепет и покой
на клювах словно на губах
крылом смахни рукой


***

Вот и первый боярышник — ранняя осень щедра,
август выворачивает карманы:
смотрите, мне ничего не жалко.
Топтать боярышник и алычу,
проходить по тяжелой траве, полной яблок,
по земле, её сушило всё лето.
Первые северо-западные ветра —
ночи холодные, а земля сухая.
Объяснение в любви из жалости,
любовь без любви,
первая свадьба в тридцать.
Переспевшая, треснувшая виноградинка
обветрилась, погрубела
под ветром сухим и солоноватым —
всё помнит: когда-то здесь кочевало море.


***

У зимнего моря, в горах, старый зализывать страх мокрым снегом косым, юго-западным, южным — над вечнозеленым стремительный снег. А дома, наверное, дождь по оттаявшим листьям и цапли над тихой водой, медленные, внимательные, летают, себя обнимая. Скоро со скрипом рыбацких лодок будут покачиваться веселые кучевые, и стрекоз электричества хватит до первых морозов.
Что ждем мы здесь, чёрный, как пруд, дрозд, у тебя хвост, у меня хвост — странно вот так смотреть, друг друга не узнавая. Моря серая глубина, белая, тёмно-голубая. Тесно от таксистов и листьев, древним рубином горит вокзал, гремит трамвая игрушечная гроза.
Мы летим с тобой, ныряя в прибрежную темноту с запахом пива и деревянных лавок, перебираем крыльями, перебегаем на красный — пустые улицы, названные нашими именами, — яростный мир, напрасный, — серёжками бересклета, с пыльцой овсяницы и полевицы, сладко прилипающей к перьями.
Где мы?
У какого ветра в руке?
Нам столько места дали для разлуки с чугунной ласточкой на память в уголке.