«Только сверху видна упорядоченность Божественного» - то ли вздыхал, то ли восклицал кто-то из героев «Диалогов» Платона. Мы-то наверняка вздыхаем, барахтаясь в сиюминутности, и возмущаемся - только что установленный порядок тут же и нарушается.
Сверху, конечно, виднее, кто бы спорил, но что такое верх? Если жизни, то хотелось бы и отдалить. Бог с ней, с упорядочностью.
Но какая всё-таки сверху красота! С горы, а лучше из иллюминатора самолёта, на Земле просто математический порядок! Даже если только что там, внизу, блудил, выбиваясь из сил, по лукавым тропинкам, замкнутых на себя словно лента Мёбиуса; спотыкался об опутывающие всё и вся толстенные корневища; взбирался на бесконечные пригорки, обходил пахучие болотца и слышал грозные звуки надвигающейся бури - теперь, надёжно привязанный ремнём к мягкому креслу, улавливаешь в иллюминаторе божественный порядок, тишь и гладь абсолютно ровных поверхностей, застывших в нежных красках надвигающейся осени.
Прав, прав замечательный русский поэт Александр Блок - «Сотри случайные черты - И ты увидишь мир прекрасен...». Да только упаси Бог стирать из своей собственной жизни. Что останется? Никому не нужные закономерности?
Ладно, всё это сверху. А как усматривать порядок, когда ты у него внутри? Когда если и видно, то лишь ближайшее завтра, неизвестно что несущее. Остаётся только ориентироваться на местности жизни и улавливать ритм.
Да, ритм... Существеннейшая черта красоты, порядка и умиротворения. Им пронизана вся жизнь - от многочисленных биоритмов до мерцания самых далёких звёзд.
А улавливать можно только каким-то сверхмерным, совершенно безотчётным чувством, заставляющим слегка притопывать в такт музыке, захватившей до самых кончиков. Обнаруживать его в себе и неутомимо развивать. Для чего читать, смотреть, слушать. Жить и думать.
Если не просто наслаждаться, но попытаться немного разобраться, многое дадут музыка - конечно, не эстрада с её далеко разносящимися буме, буме, буме, - живопись, архитектура... Искусства, обращающиеся непосредственно к органам чувств, а потому действующие и без всяких разбирательств. Только что же это за наслаждения без понимания...
Правда, для восприятия чувствами нужны ещё и определённые способности. Как, скажем, воспринимать музыку без слуха? Или поэзию?
Вообще-то вопрос сложный. Степан Щипачёв, тот, что «Любовь не вздохи на скамейке, И не прогулки при луне», в конце жизни признавался - «был на рифму глуховат». Что не помешало стать известным советским поэтом. Общеизвестно отсутствие слуха у Александра Блока. Ну, насчёт Щипачёва трудно что-либо сказать, но Блок... Тончайшая музыкальность его поэзии убеждает совсем в обратном. Может быть, Александр Александрович не мог воспроизвести, но слышал наверняка.
А Маяковский? Говорят, даже танцевать не мог. Интересно, как у него было с чувством ритма?
Ну, да Бог с ними. Главный учитель всех чувств всё-таки литература. И прежде всего поэзия.
Хорошо поэтам - у них метр. Хотя ритм не совсем метр, а, скорее, отступления от него - пиррихий, спондей, паузы... Как и всё в этом лучшем из миров. Земля - шар, да не совсем. Орбита - круговая, но не слишком. Но предсказывать движение всё- таки можно и даже с очень большой точностью. И ритм можно чувствовать - и довольно тонко, вплоть до резонанса. Что поэты берут ритм не из жизни? На одно дыхание приходится четыре биения сердца - вот вам и четырёхстопный ямб, столь любимый Пушкиным, хотя в конце и признавался, что он ему уже порядком надоел. А может быть, у него биоритмы изменились?

«Ритмы жизни слагаются сердцем...»

С прозой сложнее. В ней ритм определить чрезвычайно сложно, если вообще возможно, а без него и «Войну и мир» не прочтёшь. Как же понять и почувствовать гармонию?
Да, гармония.... Ритм определяет гармонию... Эк, куда занесло! Но как же развивать гармонические отношения, не имея хоть какого-то, пусть и приблизительного представления?
Хорошо. Пусть гармония есть пропорции и динамическое равновесие частей целого, взаимодействующих в каких-то ритмах. Частей... А если это стихии? Любовь, скажем. Стихии с равновесием не очень дружат. «Я некогда читал, Что мир любовью обращался в хаос...» - это Данте об Эмпедокле, древнем греке, учившим - мир возник из-за стихий раздора, а вот любовь всё снова в хаос превращает. Вечная память и огромное спасибо тебе, о Данила, когда-то на школьном углу, растолковавший своему памятливому ученику дантовские строчки.
Может быть, не сразу и не совсем согласимся с философом, но держать в уме будем.
Любовь захватывает и не любит предисловий. Но историю и предысторию имеет. Отношения всё время развиваются и всё время меняются. Ох, какие амплитуды у любви! И всю жизнь подвергаясь испытаниям, или крепнет или... Нет, никаких «или»! Вперёд, только вперёд!

...Теперь, сталкиваясь в длинных институтских коридорах, они стали улыбаться и перебрасываться незначительными словами, но до свиданий дело не доходило. Чего-то не хватало, что-то должно было произойти.
Он робел, она ждала.
Тот первый «оперный» разговор был несколько односторонним. Он «заливал», как все парни, правда необычно. И язык его отметила сразу! Но настораживало - не болтун ли? Угадывая, большей частью не понимая, - она тогда ещё не слишком много читала и знала, - что в его речи какие-то научные и литературные пласты, что в беспрерывных шутках постоянная пародия на неизвестную ей основу, она остановилась в нерешительности. В тайном своём дневнике, на сокрытие которого от подруг по комнате, и вообще от всех, в том числе и близких, тратилось немало усилий, впервые упомянула его имя.

Из дневника Ани: «Странный парень, Игорь. Особенный. Может быть, это Он? Как на меня смотрит! Я ему нравлюсь, это точно. Или больше? А он мне? По-моему нравится, только странно. Он как-то интересно говорит. Как в книгах. Разве в жизни так бывает? Когда он рассказывал о Сенжермене, мне казалось, что он читает. Может, где-то вычитал? Или всё выдумал? Нет, такое, наверное, не выдумаешь.
Но серьёзен ли Игорь?»

Другими словами - можно ли с ним, вечно улыбающимся и живущим явно в иных мирах, построить жизнь? Конечно, прямо она тогда так не мыслила, но её женская практичность была встревожена.

В конце сентября они обнаружили себя на берегу моря, на студенческой спартакиаде. Она бегала и прыгала, он плавал. Когда она пришла в бассейн, он чуть не утонул. Но «бронзу» на двухсотметровке всё же взял.
Аня тоже была в верхней части мест. А в высоту прыгала под метр шестьдесят. Игорь своим глазам не верил. Это же почти её рост! А как же «выше головы не прыгнешь»? И в длину взяла пять семьдесят! Норматив кандидата в мастера спорта! Надо же! Такая красивая, а ещё и прыгает! Нет, это совершенно замечательная девушка!
Друзей и даже близких знакомых у них здесь не оказалось, они встретились, правда совсем не случайно, Игорь всё время высматривал, и пошли.
Сильно всхолмлённая предгорная степь была пасмурной и немного размытой. Несгибаемые тополя покачивали далёкими верхушками мудро, но не очень уверенно. Виноград на бетонных шпалерах отдавал несуетливым и пластичным сборщикам тяжёлые жёлтые кисти. В воздухе стоял усталый покой и тишина.
– А знаешь, Аня, тут в музее, акварели Волошина. Надо посмотреть. Пойдём?
– Известный художник?
– И художник тоже. Я, правда, картин ещё не видел. Но, прежде всего, Максимилиан Волошин замечательный поэт! Из серебряного века. Там не мало было, но Волошин!

Игорь постоянно влюблялся в самых разных поэтов, не соблюдая никакой хронологии, направления и стиля. Вдруг где-то как-то попадалось стихотворение или даже строчка и, поражённый образом, метафорой, просто звуком, раздобывал потрёпанную книжку, чаще всего с помощью Лёньки Новокотова, имевшего знакомых филологов, и не расставался с ней даже на лекциях по теоретической механике, пока не запоминал.
Сейчас как раз был период Волошина. Снова совпадение? Всю жизнь его «подстерегает случай», бывало, и в «сумрак неминучий», но цепь выстраивалась и куда-то вела - судьба?

– Как Волошин не писал никто! Вот послушай:

Плантаж - это вроде как глубокая вспашка... Как тебе картинка? Посмотри кругом! Как будто написано здесь и сейчас. Хотя у Волошина и весна.
– Как странно и незнакомо звучат знакомые слова... Что это, Игорь?
– Ага! Почувствовала? Слово в поэзии... О!
Он как раз разбирался с помощью Лёни именно в этом разделе теории литературы.
– Если в начале было Слово и Слово было Бог, то несло оно обозначение, смысл. Как средство коммуникации. Но развернулось по настоящему только в поэзии, обогатив, естественно, обратным ходом и бытовую речь. К смыслу добавились образ, звук и внетекстовые структуры... Ну, ассоциации, понимаешь? Как тебе объяснить.. .Вот у того же Волошина:

Эти пределы священны уж тем, что однажды под вечер Пушкин на них поглядел с корабля по дороге в Гурзуф...

Казалось бы, преклонение и молитвенное отношение - священны! - к великому поэту. И двух строчек вполне хватает. Но это двустишие перекликается с таким же по форме гекзаметром Пушкина:

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи,
Старца великого тень чую смущённой душой...

И только по форме, гекзаметр не слишком частый гость в русской поэзии, цепочка протягивается не только к Пушкину, но уже и к Гомеру, хотя в строчках Волошина ничего этого нет.
– Игорь, но для этого надо же знать эти строчки! Что же, всего Пушкина учить, что ли?
– Ну, зачем учить... Но читать надо. И если нравится, как же не запомнить? Пусть не наизусть, всегда можно поднять книжку - память вынесет: у такого-то что-то было. Это и есть ассоциация.
– Но не можем же мы все книги прочитать! Ни времени, ни жизни не хватит.
– Не можем... Ох, не можем... А надо бы... Представляешь, всё прочитать! Я в детстве даже думал можно... Научиться бы быстро читать. Знаешь, есть такой способ - по диагонали. Я пробовал, но пока не получается. Теперь-то понимаю - всё прочитать никак нельзя, любым способом, но всё равно жалко. Правда, тут есть один момент. Литература - процесс непрерывный. Каждый последующий писатель читал предыдущего. И мы ассоциации, если и не понимаем, то угадываем. Кроме того, большинство творений время отметает... Но остаётся много, очень много... Что делать, надо читать. Интересно же!
– И ты всё читаешь?
– Ох, Аня, далеко не всё, что хотелось бы. Времени нет. И условий - общежитие же. Но стараюсь.
– И всё помнишь?
– Нет, что ты, не всё, конечно. Памяти не хватает, хотя, говорят, Бог не обидел. Что-то помню...
– Да я вижу. А вот скажи, Игорь, когда про старину читаешь, ну, там, «Евгений Онегин» или «Война и мир», многое же в той жизни непонятно. Чем, например, карета отличается от тарантаса. Это важно?
– Иногда нет, но бывает что очень даже. Вот, скажем, у Пушкина:

Что значит «как-нибудь», если она «несётся»? И куда кучер смотрит? Дмитрий Сергеевич Лихачев, великий наш академик, провёл целое исследование и показал - лошадь, оказывается, плохо видит, и то ли тёмные пятна земли на первом снеге пугают, то ли наоборот, но пытается обойти на ходу. Видишь, всего лишь «как-нибудь», а сколько информации и, главное, зримости. Хотя на лошадке, да по снегу, мы вряд ли поскачем...
– И что же? Так каждую строчку читать?
– А как же! Иначе непонятно и неинтересно. Что ж ты думаешь, читать это буква к букве? Не-ет. Это труд и напряжение, зато какое наслаждение! Как...
Он запнулся и в смущении взглянул на неё. Чуть не ляпнул «как при оргазме» и наверняка получил бы по физиономии. Впрочем, вряд ли она знала это слово... Но спросила бы - и как бы он объяснил?
Но смысл она уловила. И поняла, что делить его придется с иными мирами. Смутило это её? Нет! Наоборот, ей страстно захотелось хоть чуть-чуть проникнуть в них и уже знала - на берегу не оставит, потащит в глубины даже если будет сопротивляться.
– А вот, - заторопился Игорь, - смотри, как словом осваивает пространство парус одинокой, в тумане моря голубом:

Следи за взглядом Лермонтова: впереди - неизвестность, позади - ничего, под - бездна, над - эфемерность света. И слева и справа зыбкая материя, то, на что не обопрёшься - волны, ветер... Парус просто в невесомости - нет ни опоры, ни точки отсчёта. Всё свищет и скрипит. ..Ис этих позиций рвётся в бурю! Причём, обрати внимание, парус и сам не знает, что ищет. Жизнь - борьба, ввяжемся в бой, а там посмотрим. Хотя понимает: покоя - счастия - нет нигде. Неопределённость положения в пространстве, воспринимается как безнадёжный поиск смысла жизни.
– Ты сам расшифровал?
– Что?
– Ну, стихи эти.
– А кто же за меня это сделает? Ты, может быть, увидишь в них и другое. Стихи бесконечны. И не расшифровал... Шифруют, когда хотят скрыть... Поэт же стремится быть понятым. Скорее раскодировал по коду, данному мне самим поэтом и свойственному мне. То есть прочитал, понимаешь?
– А мне в стихах слышится тоска и надежда...
– Безусловно! Но если ты понимаешь, куда поэт поместил парус, явные мотивы только усилятся.
– Но если всё разложить по полочкам...
– Ну, Аня, можешь не беспокоиться, для чувств место останется всегда. Да и до конца мы не разберём никогда. Как говорил Владимир Ильич - электрон также неисчерпаем, как и атом.
– Игорь, ты ещё сказал звук.
– Да. Звук! Вот что делает поэта поэтом. Как в реальных словах отыскиваются созвучия - тайна! Но без них нет поэзии! Вот Геннадий Шпаликов, следи за звуком эР:

Слышишь? Сначала дальние раскаты, потом гром войны - семь эР подряд, и удар в конце на «сорок первый год»! Просто прямое попадание бомбы в эту самую легкомысленную без всяких эР но с эЛь танцевальную площадку!
– Ух, ты! И как же слова так подбирают?
– Да никто не подбирает, что ты! Что же, Лермонтов невесомость выписывал? Если бы я ему своё толкование сказал, он, может, и не принял бы, по тем временам-то. Структурализма тогда ещё и в помине не было. Нет, поэты из слов творят целые миры, как Бог природу. Не думал же Господь - создам такой закон, такой принцип. Что ж Он вырисовывал каждый барашек на этой волне? Творил мир, понимаешь? А уж дело Ньютонов и Эйнштейнов разбираться, что Он там натворил. Поэт свои мысли и чувства, всего себя, передаёт словами. Ну, мысли, там, ещё понятно, но чувства как? Они же слов не имеют. Вот в стихах в сочетаниях и созвучиях, между слов и строчек, образуются художественные смыслы, которые прямо выразить нельзя и которые куда важнее основных. О чём у Шпаликова? О том, как целыми днями танцуют в июне сорок первого в провинциальном городке рио-риту? Да помилуй Бог! Здесь в звуках слышится и «без объявления войны», и рухнувшая мирная жизнь, и тучи «мессершмитов», и вообще вся трагедия Великой Отечественной. Здесь всё работает на Замысел. И разностопный хорей с концевой паузой на чётном стихе, и...
Его понесло. Пиррихий, спондей, синекдоха и всякие другие тропы посыпались из него совершенно бесконтрольно, почти без учёта реакции заволновавшейся слушательницы. В техническом ВУЗе, да и вообще в жизни, кроме Лёньки Новокотова и Витьки Чикина в сущности ни об искусстве, ни о науке с большой буквы поговорить было не с кем. Знания и мысли всегда переполняли и рвались наружу. А слушать Анюта - он уже мысленно называл её так - умела.

У неё захватило дух! Она просто зашлась от восторга и красоты. Господи, как она мечтала, чтобы именно так с ней заговорил парень. Как в книгах, где все такие умные! А в жизни... Витька с вечными уставом и денежным содержанием... Юрка Крук с пересказами книг и дурацкими каламбурами - «мне булавка, как небу лавка»... Не дождалась ли она настоящего?
От его увлечённости у неё закружилась голова. Показалось, что он забыл о ней и весь где-то там, в почти безвоздушном пространстве понимания Замысла. А раскраснелся как! Понятно, он брился и, наверно уже давно, но лицо сохраняло ещё детскую гладкость и нежность. Хорош! А вначале таким милым не показался. Какая-то сила потянула её к нему, и она даже немного испугалась. Что это?
Но сумеет ли она понять, о чём он говорит? Что его так волнует.
Поймёт, поймёт. Пусть не всё. Ей страстно захотелось приобщиться к его миру, к чему-то огромному, ради чего стоит жить. Может быть это Он?

Наконец они разыскали крохотный музей на старинной узкой улочке городка с рельефными двух-трёх этажными домами с колоннами, портиками и фронтонами с барельефами. Дома пообветшали и выгорели, лепнину с облупленными носами уже нельзя было прочитать, но архитектура и почти совершенные пропорции остались. Музей о пяти небольших залах, скорее даже комнат с арочными окнами, мягким освещением и поистине музейной тишиной, был в первом этаже купеческого особняка. Аня попыталась отдать деньги за билет, но на сей раз инцидент удалось уладить. Кроме них посетителей не было - одни среди картин.
Сразу же углубились в акварели. Она была очарована удивительными красками и линиями крымских пейзажей. В солнечном мареве безлюдных картин ей чудились грусть и одиночество. Увиденное никак не соответствовало её представлению о беззаботном курортном море, на которое она попала впервые в жизни, и погружало в настроение щемящего сердца и в то же время радости. Пока она знала живопись в основном по иллюстрациям и старалась проникнуть в содержание изображения. Здесь же, в этих небольших картинках, её поразили не только краски, но и как они были наложены с каким-то неуловимым переходом. И необычный взгляд художника. То, что видела и она, но не так. Она как бы приобщалась к печальной любви поэта, к этим мягким холмам, к стихии моря, к выжженной растительности. Ей даже стало немного боязно. И непроизвольно взяв его под руку, слегка прижалась. Он замер.
Уже прошедший не только Третьяковку и Эрмитаж, но и Дрезденскую галерею, выставленную в Москве перед возвратом в Германию (с братом простояли в очереди целую ночь), Игорь был слегка разочарован. Так непосредственно как она, он, видимо, чувствовать не мог. В голове звучали стихи Волошина и как-то не очень коррелировали с увиденным. Но её состояние почувствовал и нежность, небывалая ещё с ним, захватила. Рука потянулась обнять, но не решился.
Вдруг, на боковой стене, он увидел три клеёнки Пиросмани! Каким ветром их сюда занесло?!
– Смотри, смотри! Пиросмани!
То, пожалуй, первое единение исчезло. Да и не могли же они так стоять вечно. Но лучше бы ему не вскрикивать...
Он принялся рассказывать о примитивизме, о тяжёлой судьбе бедного торговца Пиросманишвили, о его страстной и странной любви с розами, нелепой жизнью и смертью. Обращал её внимание на игру ярких цветных пятен плоского изображения и с виду простенького сюжета картин. О причудливом переплетении судьбы художника и его произведений. Он радовался нежданной встрече с великими полотнами и стремился передать свой восторг.
Но она, после акварелей, восхищаться Пиросмани склонна не была. Примитивные изображения без перспективы не будили её фантазию и его слова не убеждали, несмотря на горячность и блеск глаз.
Где-то на уровне подсознания он понял - она всегда будет сама собой. И пока не почувствует, не осознает - не примет. Ох, и трудно же будет с ней!
Начало близости и доверия было положено.