* * *

Меня ещё не было — не было в мире меня,
но речка тянулась, атласная, как простыня,
а мама лежала на солнце, в притихшей траве,
и ветер кружил молодой у неё в голове.
А время как будто застыло сухой стрекозой,
вонзившись в горячий песок, в золотой мезозой.
И мама, наверное, так представляла меня:
была я водее воды и огнее огня.
И ветер утробно сопел, словно бдительный зверь,
влетал в приоткрытую светом вечернюю дверь,
и мама смотрела в проём уходящего дня,
не видя меня, но откуда-то зная меня.


* * *

речка восход ли закат ли
ласточки низко летят
коршуны чайки и цапли
выводок диких утят
странный художник придумал
это смешение птиц
неба оттенок угрюмый
цвета сухих медуниц
но я смотрела как длится
отсвет небесного дна
воображая как птицы
мчатся за край полотна


* * *

Ты — голос патефона,
бегущий в складках штор.
Таким тебя я помню
и слышу до сих пор
вечернего винила
верчение в углу,
как будто надломило
прозрачную иглу.
Твой взгляд вполоборота,
нацеленный в меня,
врезается в зевоту
размеренного дня.
И свет, дрожа, двоится,
и тьма — волной под дых.
Чужие меркнут лица,
твоё — живей живых.


* * *

На заснеженной поляне
ты похож на спящий куст,
можжевеловый, стеклянный
безучастный, ну и пусть.
Я рябина, я растрата
красных слов на чёрный день,
на тебя я, если надо,
световую брошу тень.
Над тобою нависая,
жаром брызну из горсти.
Нет, тебя я не спасаю,
я себя хочу спасти.


* * *

Обгоревший брандмауэр в хаосе
смотрит в космос пустого огня,
сохрани меня, сломанный маузер,
сохрани наповал от меня.
От вторжения потустороннего,
от лиловой хтонической мглы,
от могильного грая вороньего,
от невольной тюрьмы, кабалы...
Ты не выстрелишь, маузер сломанный,
и не скажешь теперь никому,
что сидит во мне голос обдолбанный
и хмельную плетёт хохлому.
Этот маузер — тварь не дрожащая,
хоть и минус пятнадцать в тени,
это совесть моя настоящая,
острой бездны пустые огни.


* * *

Ночной главред ко мне пришёл,
глядит в глазок дверной,
пустой зрачок его тяжёл,
подёрнут беленой.
Войдя, сказал мне: "говорят,
ты узник словаря,
ты выбираешь все подряд
слова, от фонаря".
говорю: "я позабыл
созвучья связных слов,
пропал напор, бессонный пыл,
серебряный улов".
А он в моих словах увяз,
как дождь в грязи сырой,
и лишь сказал: "ты голый глаз,
очищенный от зла алмаз,
свой острый глаз раскрой!"


* * *

Я иду, как фигурка из Лего,
и походка моя нетверда,
потому что падение снега,
потому что лежание льда,
потому что земля неуклюжа —
каждый раз ускользнуть норовит,
потому что наждачная стужа
застит память, как долгий ковид.
Но когда ничего уж не жалко,
сам себя призываю на суд,
проступает болезненно яркий
осознанья назойливый зуд.
И, готовясь к привычной расправе,
слышу, голос мне шепчет внутри:
"говори, говори, не лукавя,
всё как есть, до конца говори".