* * *

Когда-нибудь, из странствий дальних,
Откуда Родина видней,
Я поплыву стезей печальной
К земле измученной моей.

И, может быть, бродя вдоль борта,
Надеясь — вот она, вдали,
Пошлю ее забывших к черту,
Куда не ходят корабли.

И, может быть, забыв все это,
Лишь прохрипев: "Отчизна… Русь…",
По праву русского поэта
Я первым к Родине прижмусь.


К РОССИИ

Молю — не бей челом, великая Россия,
Пощады не проси — не даст пощады враг.
Пусть просят у тебя, на то ты и мессия,
Пусть вздрогнет шар земной,
когда чеканишь шаг!
Пускай шумят вдали напрасные народы,
Пусть сумрачно несут в руках кровавый меч,
Восстань из немоты, как лев, как царь природы,
Тебе ли не суметь пределы уберечь?
И пусть они твердят, что кончилась Россия,
Пусть внутренняя чернь нацелится на трон,
Вновь встанут за тебя раздетые, босые,
Оставив для себя единственный патрон…
Пусть солнце о штыки дробится величаво,
Пускай трубит поход небесная труба,
Где храбрые идут — всегда идет и слава,
Где пятятся назад — всегда ищи раба.
Так вспомни, наконец, про свой суровый норов!
Воскреснут, чтобы встать в геройский этот строй:
Кутузов и Барклай… И Жуков… И Суворов…
И Лермонтов-юнец, и Тютчев молодой.
Ты помни — с нами Бог! И этот глас небесный
Не даст хотя б на миг склонить тебе главы.
Десница тяжела, в груди отваге тесно,
И путь всего один — опять идти на Вы.


* * *

Беларусь — ты моя улыбка,
Свет серебряный для меня,
Ты — скрипачка и ты же — скрипка,
Голубиная нежность дня.

Ты — росинка, в которой небо
Раздробилось на искры слов.
Ты — и быль моя, ты — и небыль,
И — любимая, и — любовь.

Ты — печаль о заблудшем сыне,
Крест… И лик, что глядит с креста.
И молитва ты, и богиня,
И реальность ты, и мечта.

Знаю добрую, знаю злую,
Ту, что рана и оберег…
Ты прости мне любовь земную,
Неземная моя навек.


* * *

Луна… Дорога… Снег… Ирина…
Промозглая ночная тишь.
С метелью слившись воедино,
Ты оглушительно молчишь.

Как будто сказанное прежде
Враз обратилось в забытье,
И кто-то в нищенской одежде
Казнил дыхание твое…

Мне не понять немые речи,
Шагов кричащих не понять.
Легла на худенькие плечи
Тоски согбенная печать.

Белесой ночи одеяльце
Дырявит ветер-суховей.
Порыв, другой… Застыли пальцы
У тихой спутницы моей.

Дыханье сбилось беспричинно,
За пеленой не видно крыш.
Луна… Дорога… Снег… Ирина…
В ночи грохочущая тишь.


* * *

Опять в конце все было как в начале —
Мы думали о близости едва ли,
Хоть чувства накалялись, как спирали,
И обжигали взгляды, как спираль.
Но все-таки чего-то не хватало —
Для вольностей нам было воли мало,
И кольца золоченого металла
Твердили про запретную мораль.

Дыхание не делалось ровнее…
Я все старался выглядеть умнее…
Твой медальон, мерцающий на шее,
Загадочности только добавлял.
Казалось мне, что в этом медальоне
Таится теплота твоей ладони,
И что ладонь твоя меня не тронет,
Пока на шее бдительный металл.

Ты с придыханьем что-то говорила…
Так было хорошо, так сладко было,
Что забывался этот быт постылый,
И что часы показывают семь…
А это значит, что прощаться скоро,
Что о любви не вышло разговора —
Наговорили чувственного вздора,
О близости не думая совсем.

И что осталось в памяти бессонной?
Наивный взгляд очей твоих бездонных,
Нагих деревьев шепот заоконный
Да в чайнике остывшая вода.
Прощальный жест…В трубе метель завыла,
Все в жизни снова сделалось немило.
Но, если это все не близость было,
То я не знаю, что это тогда.


* * *

Мне дал Господь немного чуда —
Уменье видеть через мрак
И понимать — кто здесь Иуда,
Кто мимо шел, кто просто так…

Мне дал Господь такое зренье,
Что вижу вовсе без прикрас
И это "чудное мгновенье",
И лживость восхищенных глаз.

Неужто мне и вправду зрится
То, что случится, если я
Не закричу, что так случится
В момент кромешный бытия?..

И что, коль вовсе не ликуя,
Всей сутью презирая гнусь,
Вдруг рассмотреть себя смогу я —
И черной гнуси ужаснусь?..


* * *

Есть два мгновенья… И в одно
их смешивать не надо,
Тогда над миром не взойдет вселенская заря,
Когда на склоне января —
ни шепота, ни взгляда,
Лишь это старое кино, просмотренное зря.

Есть два касания… В одном —
наив и трепетатье,
Когда еще не выдал взгляд туманные мечты.
В другом стремление одно —
ускорить расставанье,
В момент разрушить или сжечь последние мосты…

Касанье рук, холодный взгляд,
шальное дуновенье,
Порыв на новую сменить все ту же суету…
Все остальное — третий миг,
мгновенное мгновенье,
Когда шагаешь из кино к сожженному мосту.


* * *

Вдаль кто-то растерянно брел с фонарем,
Дрожал в темноте осторожный фонарь.
А мы пробирались по тропке вдвоем —
Наощупь искали дорогу, как встарь.

И то, что тропою казалось вчера,
Во тьме превратилось в колючую жуть.
И не было в сумке у нас топора,
И было нельзя нам назад повернуть.

А кто-то отчаянный брел с фонарем,
Но нам в темноте посветить не хотел.
Лишь громко запел на зверином, своем,
О том, что камыш темной ночью шумел…

И было обидно нам шарить впотьмах
Дорогу, с собою не взяв фонаря.
И спичка сгорела, не пепел, а прах
Оставив на пальцах, закопченных зря.

А кто-то по кругу блуждал с фонарем,
Но мы повторяли: "Неправда, шалишь!
Во тьме все равно мы дорогу найдем,
А ты себе пой про шумевший камыш…"

Что дальше — забылось… То ль дымную гарь
Заметили издали и помогли…
То ль в сумке на дне отыскался фонарь…
То ль просто синицы полнеба зажгли…