* * *

Гуляют ветра.
Отдаленные звуки зимы
Бомбят нашу улицу,
Наше жилище, где мы
Едва задремали —
И вновь сотрясается мрак.
Там книга на полке,
И время над нею — тик-так.
Скорее, над нами,
Над нею не каплет оно.
Над нею — другое...
А нам — только это окно.
За ним — то, что слышишь,
Что думаешь. Это — твое.
А книга, а книга...
Давно не листали ее.
Хоть так себе рифма,
Но это уже ни к чему,
Когда все уходит под зиму,
Под лед и во тьму,
И пишет ненастье
последнюю эту главу...
И будет лишь книга,
Лишь книга держать на плаву.


* * *

Моя писательская жизнь...
Моя писательская жизнь...
Да так, мелькает что-то где-то,
Но без ответа, без привета.
Ау, читатель!
— Отвяжись!
Я, может, замолю грехи,
Но лучше отпусти стихи.
Они всегда приходят ночью,
Набравшись там бог весть чего,
И этим уж одним порочны,
Как пьянство или ведовство.
А пить украдкой, в одиночку,
К чему, сам знаешь, приведет...
Сижу, тяну за строчкой строчку,
Потом в одну уставлюсь точку,
Что достоевский идиот.
Всю ночь такая пантомима.
И не одну при этом ночь.
Бежит читатель с рифмой "мимо"
И в направленье рифмы "прочь".
Не он центральная фигура.
Не он, конечно же, не он,
Но вот он здесь. Впустила сдуру.
И это только увертюра
К страстям в сраженье за Тулон...


* * *

Стихи никогда не приходят одни.
За ними грядут окаянные дни,
И темные ночи
Бессонниц, и прочее.
Стихи никогда не приходят одни.
Они лишь предвестники,
Слова гонцы.
Их пишет прозревший.
Читают слепцы.
И с древней страницы
Идут вереницей
Истертыми буквами их праотцы.
И ширится поле неведомых сил,
Рождая мерцалку небесных светил,
И мчатся ордою
С огнем и бедою
Слова, что никто никого не простил.
И ежатся прежние добрые дни,
И ежится город, что полон родни,
И море, и храм, как заглавная буква.
И ждут первых строчек, и знают как будто —
Стихи никогда не приходят одни.


* * *

Ночь. Опять стоим на вахте.
Звезд не видно. Мир впотьмах.
А бывало, сна не хватит,
Чтоб хоть как-то сосчитать их —
Так велик небес размах.
От небес — одни обрывки
Облаков, дырявых сплошь.
Краток сон, как на побывке,
И глаза от бденья пытки
Чуть сомкнешь — вмиг разомкнешь.
Что ты думаешь об этом?
Днем картина не ясна.
И в пространстве беспросветном
Отплываем за ответом
И глядим в бинокль сна.
И сгущаются сомненья,
Набирая виражи,
удто пишет откровенья
Где-то там, за гранью зренья,
Кто-то на краю души.


* * *

В огонь, во тьму — все в одиночку.
А как иначе мир спасти?
Как за соломинку, за строчку
Хватаешься, зажав в горсти
Все будущее, что сокрыто,
Чтоб вызревали до поры
Его несметная палитра,
Его безбрежные миры.
В твоей горсти — его обитель,
В его обители — твой свет.
Ночь. Стол. Спасатель и Спаситель,
И сброшенной строки завет...


* * *

Сидеть у моря, ждать погоды...
Погоды нет — одни невзгоды.
Повсюду отключили свет.
Во тьме дома и переходы...
И только полны светом воды.
Уж полночь близится (уроды!),
А электричества все нет...
Что в том сиянье звездном пользы
В жестокий век жестокой прозы,
В век прагматических страстей,
Где фараоновы угрозы,
Зависимость и передозы?
Но море зажигает звезды.
И нужно быть. И ждать вестей.


* * *

А ночью дождь — печальный рыцарь —
Был в карауле за окном,
И проплывали чьи-то лица,
И кораблей шли вереницы
И уверяли — это снится.
Но вряд ли это было сном.
Конечно, не было. Скорее,
Всю ночь смотрела из окна,
Как жизнь качается на рее,
И все быстрее и быстрее,
И выпита почти до дна,
Как предков движется лавина.
Не различить — их тьмы и тьмы.
И кажется, что все едины —
Из тех же дум, из той же глины,
С виною той же без повинной...
И приглядеться — те же мы.
И мы идем, себя не помня,
И месим глины древний пласт,
Что на ладони на Господней,
Где бесконечное сегодня
Неспешно лепится из нас
Сказанием ветхозаветным,
Когда земле не до того
Под небом сумрачно-ракетным,
Таким ответно-безответным,
Таким нечитаным, бесследным,
Где все и вся и — никого...


* * *

Ну шепни мне что-то в утешенье,
Что-то, что себе я говорю
Всякий раз, когда звездой вечерней
Гасит кто-то в облаке зарю.
Ну шепни мне что-то, что я знаю,
Как корабль, что знает свой причал,
Допиши мелодию трамваю,
Зачеркни, что будит по ночам.
Что ни ночь — страдания Иова.
Что ни день — отвергнутый Завет.
Все мы вышли из того же Слова.
Ну шепни, что это Слово — "Свет"...


* * *

Какие приходят — за те и спасибо.
Не мне диктовать им, какой сделать выбор,
К кому приходить, и зачем, и когда.
Есть лучше меня. Я вообще на отшибе.
Жила без фанфар и уйду без следа.
Придут, и внимаю их каждому слову,
Сама удивляясь такому улову.
И жаль их в душе — пропадут ведь зазря.
Нашли б себе лучше кого-то другого.
В моей глухомани лишь папки сырья.
Никто не прочтет их, уйдут в жерло бездны.
А так — может, стали бы даже известны,
И, может быть, знали бы их наизусть.
Но видно, не это в мой дом бесполезный
Влечет их. Ну что ж! Коль желают — то пусть.
Они и приходят. То все, то по строчке,
В течение дня, на заре, среди ночи...
Галдят и зовут меня с разных сторон,
Как будто бы это не я, а Чуковский
И дом мой — не дом, а большой телефон.
Ну что с ними делать! Плевать на усталость,
Коль им это нужно, а мне это в радость.
Придут, перепутают мой черновик...
"Как мало осталось, как много осталось", —
Иной раз подумаешь, глядя на них.
Но с этими мыслями справиться легче,
Пока не умолкли их гомон и речи,
Пока не сидишь сам с собой в тишине,
Гадая — что, утро уже? Или вечер?
И так целый день проживаешь вчерне.
А им хоть бы что! На дворе уже осень.
И слякоть в тетради. Ну где же их носит?
Гадает на сне ворожея-кровать,
И снится, как будто пришли они в гости
В какое-то дивное-дивное после,
В уже навсегда чистовую тетрадь...


МОНОЛОГ ТЕТРАДИ

Вспоминайте меня светло,
Так, как будто вмиг рассвело
После темной тяжелой ночи,
Где гнездятся лишь боль и зло.
Я свой срок отблуждала во мгле,
А теперь вот лежу на столе,
Потому что мой путь окончен
И страницы мои на нуле.
Завтра в ящик положат меня,
Погребут среди бела дня
Меж таких же усопших бумажек,
Где вся прочая наша родня.
Ну а если откроют на миг,
То увидят сплошной черновик,
Беспросветный, как жизнь без поблажек,
С вечной плесенью снов-закавык.
Скажет добрая чья-то душа:
"Хорошо, что она ушла!
Пусть с огрызком карандаша
Там себе и покоится с миром!"
И уйду я в их тарарам,
Но в надежде тайной, что там
Отголоском пиковых драм
Пронесутся Пушкин с Шекспиром.