* * *

И снова март.
Двадцатое число.
И из углов выходят молча тени.
Трамвай прошел —
И дребезжит стекло.
И вверх, должно б,
Все пройдены ступени.
Все изменилось...
Снова ворон сыт...
Уже привыкли к сводкам с поля боя.
Все ветки, что без листьев, у ракит,
Как будто бы с обугленной корою.
Сугробы опадают, словно грудь Старухи,
Что забыла про любови.
И хочется весь мир перевернуть,
Что не боится почерневшей крови.
Ах, мама, мама,
Твой вернули Крым,
Где разгребала волны ты руками.
Но впереди струится черный дым,
Что кажется ночными облаками.


* * *

И март, как будто впрямь апрель,
Взглянул в глаза прохладной синью,
Разлив по сердцу акварель,
Где все пропитано полынью...
Стоял, красуясь сухоцвет,
Ведь март другой хранила память,
Хотя прошло немало лет...
А дни те продолжают ранить...
Все было будто бы вчера.
Там снег лежал в лесу по пояс,
И вдоль дороги льда гора...
...Я все никак не успокоюсь...
Я шла по насту, что слепил,
Проваливаясь с каждым шагом.
И мачты кораблей-могил
Стеной стояли за оврагом...
А я искала старый крест,
Как будто выписанный вязью,
И, одинокая, как перст,
Смотрела в небо без боязни...


* * *

И ветер уносит тебя по песчинке.
Любви не осталось,
Лишь горечь разлуки.
И к юности глупой прощальная жалость.
И в треморе скачут по клавишам руки.
Все звуки с фальшивою нотой веселья,
Что все впереди и еще поправимо.
Но раз соловьиной заслушавшись трелью,
Всю жизнь пропустила беззвучную мимо.
Смычки, и валторны,
И звуки органа,
Что нотой тревожили грустной и сладкой.
И солнца янтарь без чужого ограна
Манил, зачаровывал странной загадкой.
Как все пролетело?
И море клокочет,
Рычит и плюется, взбесившись вдруг пеной.
И только смотреть на него остается,
И, кажется, молча смириться с изменой.
Да, жизнь изменяет
С другими, кто краше,
Кто слышит еще соловьиные трели
В ночи, что черней, беспросветнее сажи.
И жду, что однажды вернутся капели.