* * *

Он покинуть совсем не жалел
Ни закат, что так долго алел,
Ни тебя, обветшалая пашня.
Уходить в безъязыкую тьму
Так, без друга, совсем одному,
Было вовсе не больно, не страшно.
И жену он покинуть был рад,
И любовницу Любу, и сад
С огородом, и сельские дали.
Даже книги — и те потерять
Не боялся. Ему ль не понять —
В многих знаниях — много печали.
Раньше, позже ли — что за беда!
Снегом был, а сегодня — вода.
Жизнь — комедия, грязная драма.
Но однажды он вспомнил о том,
Как мальчишкой играл в бадминтон,
Как купила волан ему мама.
И заплакал он, словно дитя,
Вспоминая, как жил он, шутя,
Наплевав на судьбу-профурсетку,
В захудалом советском раю.
Вспомнил школу и маму свою,
Долгожданный волан и ракетку.
Там гусиные перышки в ряд
О свободе своей говорят,
Неразгаданной тайне полета.
Есть ли в мире Божественный
План? Без сомненья — ракетка, волан.
В этом есть запредельное что-то.
Боже, как он был счастлив тогда!
Из фонтанчиков била вода,
Тлело небо в лиловых накрапах.
Не пятеркой в его дневнике,
Не синицей в озябшей руке —
Счастье было — резиновый запах.


* * *

Сосняк и пружинист, и колок,
И строен, что твой звукоряд.
И столько прилипло иголок
К коричневым шляпкам маслят!
И столько листочков прилипло
Ольховых, что просто беда!
Кукушка устало и сипло
Считает в чащобе года.
Родное мое бездорожье!
Залетных стрекозок слюда!
Однажды пред Ангелом Божьим
Предстану, и скажет тогда
Мне Ангел, что в век озверевший
Барыг и безумных вождей
Не грех, что сосняк побуревший
Я больше любил, чем людей.
Поэтому с чувством ребенка
Я вижу сплетенье корней
И трогаю шляпку масленка,
Сухие иголки на ней.


* * *

Причелин и наличников резьбу
И деревенек русских городьбу,
Средь зарослей черники мох наждачный
Мне повезло увидеть, и табу
Я наложил на пошлую борьбу
И жалобы на подлую судьбу —
Моя судьба была весьма удачной.
Я слышал, как шевелится трава,
Спит водород в земных упругих порах,
Я по слова ходил, как по дрова
В березнячок, где вечен хруст да шорох.
Пусть суд решит, моя ли в том вина,
Что ветром был полуденным не понят.
Зато со мной подруга-тишина,
Рябь на воде да впалая луна,
Короче, вся родная сторона —
Никто меня отсюда не прогонит.
Свидетелей я взял не за гроши —
Они один букварь со мной читали.
Ужи, жуки, букашки, мураши —
Все приползли, кого вы вызывали.
Их столько у меня — не перечесть!
Особенно мне дорог, Ваша честь,
Тот крошечный, промокший и несмелый,
Певец сквозной сирени — соловей.
Он древних, неразбавленных кровей.
Его признанья приобщите к делу —
Все семь неутешительных колен,
Сонорных стон, среднеязычных плен.
...А ветру что — Случевский или Кафка?
Он никогда их книжек не прочтет —
Куда милей бухгалтерский учет
И к скучной конституции поправка.
Я соответчик травам, их поэт,
Я твой защитник, мокрый бересклет,
И не прошу, чтоб дали мне отсрочку —
Ведь годен к службе я нестроевой —
Держать ответ в пучине мировой
За каждую написанную строчку.


* * *

"Кто знает цену розе? Соловей".
Пословица имеет много смыслов.
Его понять не сможет муравей —
Общественник, пример для коммунистов.
Ему, трудяге, точно не до роз —
Куда полезней старая береста.
Замучили одышка и артроз —
Соломинки таскать не так уж просто.
Оскомина сведет беззубый рот,
И зазвучит излюбленная тема:
"Я знаю, почему он так поет —
Бездельник он, досужий рифмоплет,
К тому ж его испортила богема!
Он чистоплюй, эстет и эгоист,
Он выскочка, лишенный чувства долга!"
Но перед ним трепещет каждый лист
От чувства небывалого восторга.
И знать он не хотел про муравья.
Он свищет так, что дрожь идет по коже.
А что там в голове у соловья,
Вам не узнать, и я не знаю тоже.
Его скрывает мокрый бересклет,
Он там живет, лирический поэт,
Как Ленский, опечаленный и томный.
Нахохлившийся маленький клеврет
Лингвистики лесной и назаемной.
Так отчего же щебет этот, щелк
Тебе дороже, друг, сокровищ Креза?
Попробуй, разберись, какой в нем толк —
Ни золота, ни цинка, ни железа.
Он славит племя вязов и берез,
Мир бабочек и вкрадчивых стрекоз,
Бессмертника, полыни, горицвета.
...А то, что соловей — ценитель роз,
Придумали персидские поэты.


* * *

Спал младенец в яслях вифлеемских,
И не ведал значения слов,
И не видел в гостях иноземских
Исполнительных Божьих послов,
Что стояли печально и смирно
У кроватки младенческой, свет
Застилая. Там золото, смирна,
Терпкий ладан — чего только нет.
Шелк халатов, барашка курчавость,
Голосов шепелявость, картавость,
Теплый пар от крестьянских корыт.
...Неужели Он ведал хоть малость,
Что ему испытать предстоит?


* * *

Сосед по даче хрипло крикнет: "Рекс!" —
И включит то ли триммер, то ли бритву.
Он пьет коньяк и ест бисквитный кекс,
Забыв про поминальную молитву.
А впрочем, он и знать ее не знал.
К тому ж сосед, должно быть, не католик.
Он с коньяком немного перебрал —
Виной тому хозяйственный аврал.
И вот сидит, свершая ритуал,
Облокотясь на ветхий дачный столик.
А в небесах такие облака,
Застывшие на солнечной короне,
Что кажется, узришь издалека
Того Царя, сидящего на троне.
Глядит на поднебесные края,
На мир, где я любил и ненавидел.
И Свирского Андрея вспомню я —
Лишь он однажды Троицу увидел.
С лопатой и секатором в руках
Застынешь сам у грядки эфемерной,
Покуда Царь пирует в облаках,
Величие которого безмерно.
Разрежет стриж два облака, как нож,
Плеснет сосед коньяк себе на gratis,
И ощутишь — бежит по телу дрожь
При звуках "Rex Tremendae majestatis".
Я ж не стрижом, а ласточкой кружу
В мирке своем, причудливом и тесном.
... Все думаю — а что я Там скажу?
Отвечу ль на Экзамене Небесном?


* * *

Мне снился Розанов. В помятой старой шляпе,
В пенсне кривом, он был угрюм и сед.
Усталый, выпивший, он почему-то папе
Передавал привет.
На даче в летний день он мял ногою глину.
Читаешь "Розанов", а думаешь — "малина",
Да, та, пахучая, в запущенном саду,
У ржавой перекошенной ограды.
Шершни шерстистые ей так в июле рады —
Летят к ней сквозь пырей да лебеду.
Ау, народники! Эсеры! Демократы!
Что муравейники напрасно ворошить?
"Что делать?" — спросите. А тот, в помятой шляпе,
Ответит мудро: "Ягоды сушить".
Когда бы выборы, то, взяв скорей половник
С кривой кастрюлею, мечтатель и поэт,
Голосовал бы я, наверно, за крыжовник –
Ворсистый, маленький, но в бюллетене нет
Того крыжовника, хоть он того достоин.
А коль не веришь мне, спроси пчелиный рой.
Мне снился Розанов — идеи русской воин.
Хотя на первый взгляд какой уж он герой...


* * *

На старуху бывает проруха,
Ну а эта глядит, как пророк.
"Это что за деревня?" — "Чернуха.
Ничего здесь не трогай, сынок.
Далеко ль до беды неминучей?
Нет от горя спасенья, мой свет.
Превратишься в татарник колючий
И не вымолвишь слова в ответ.
Если дружишь еще с головою,
Не касайся домов и оград!
Люди стали цветами, травою.
Посмотри — это люди стоят!"
В огородах — пырей да полова,
А на улицах нет ни души.
"Как ты, бабушка, смотришь сурово!" —
"Уходи подобру-поздорову,
И об этом нигде не пиши.
Тканой скатертью будет дорога.
Так-то, милый. Вот Бог, вот порог.
Эта кара, вестимо, от Бога.
Ничего здесь не трогай, сынок".
Я не верю ни в лихо, ни в чудо,
Но не надо мне новой беды!
Если просишь, то трогать не буду
Ни татарника, ни лебеды.
И ведра над колодцем убогим
Я касаться не стану, уйду
Поскорее по пыльной дороге,
На Полярную глядя звезду.
До тебя ли, старуха, мне дело?
Облака постепенно, несмело
Начинали на солнце сползать,
И печально ромашка глядела,
Будто силилась что-то сказать.