* * *

То, как ящерка, время бежит,
То ползет по-улиточьи тихо.
Что за куст у забора дрожит?
Облепила забор облепиха.
Удивительно все же просты,
Незатейливы девичьи вкусы —
Серебристые эти листы,
Желтых ягод браслеты и бусы.
А когда золотая заря
На верхушке куста полыхает,
Проступает Музей янтаря —
Так, что сам Кёнигсберг отдыхает.
Нас учила посконная жизнь,
Всех, вкусивших хоть капельку лиха —
От начальства подальше держись —
Проживешь, как твоя облепиха.
Ей-то что! Ведь жила при князьях,
На советский не злясь муравейник.
Был пырей да цикорий в друзьях,
А в подписчиках — серый репейник.
Как нам хрупкая жизнь дорога!
Даже если по пояс снега
Или спать не дает лихорадка.
Потому-то и в дождь, и в жару
Все дрожит на бесхозном ветру
Серебристая нежная прядка.


* * *

В чуткий час, когда замолкнут птицы,
Но в саду по-прежнему тепло,
В окна бьются бабочки-ночницы,
Бьются головами о стекло.
Как ты непонятно, мирозданье!
Кто нам может точный дать ответ,
Почему мучнистые созданья
Все летят, летят на яркий свет?
Может, электрического тока
Притяженье тайное жестоко?
Или света гибельны лучи?
Может быть, им слишком одиноко
В русской опредмеченной ночи?
Может, их просторные рубахи
Не вмещают жуткой тишины?
Мучают безудержные страхи
Под магнитным оловом луны?
Однодневки жалкие не знают,
Что к холодной осени растают,
Не узнав про русские снега.
Что ж они так головы теряют?
Или просто жизнь не дорога?
Пляшут их веселые сестрицы —
Бражники, капустницы, репницы —
В византийский полдень на лугу.
Все не могут жизнью насладиться.
Ну а я постигнуть не могу —
Почему в июне и в июле,
Бросив комариные рои,
Словно зажигательные пули,
Бьются в стекла смертницы мои.


* * *

Вот если бы вторую жизнь прожить
Вот здесь, за этим сонным полустанком!
Репницей мягкокрылой прокружить
По разноцветным войлочным полянкам!
Ужом желтоворотым в закуток
Скорей вползти, чтобы брюшком — в болото,
И кислорода свежего глоток
Вдруг ощутить, как вздох перед полетом.
Вторая жизнь была бы хороша,
Когда бы в ней ни боли и ни дрожи,
Когда б всегда светла была душа,
Когда б она, сверкая и шурша,
На первую была бы не похожа.
А если вновь велят ходить в строю
Под кваканье нечищеного горна,
Писать в стихах, что ты живешь в раю,
Чтоб получить за это горсть попкорна?
И, как пластинка, тупо повторять,
Что дважды два, конечно, будет пять,
Годами лицезреть врата Аида,
Перед скотом навытяжку стоять
И надевать намордник от ковида?
Опять среди тотального вранья
Прожить всю жизнь, мечтая о наркозе?
Нет, не хочу!.. Но вспомню муравья,
Ползущего по сломанной березе...


* * *

Осенний день пугал дождливой мглой,
И небосвод от горя накренился.
Навстречу мне таджик с бензопилой
И с четырьмя канистрами тащился.
И вспомнил я Некрасова. Ему
Запомнился б не лес, не ежевика,
Стихи бы посвящались одному —
Печальной доле бедного таджика.
Гремел за рощей обветшалый гром,
И ветер гладил хилые вершины.
Я только дачник, вылезший с ведром
Из наспех припаркованной машины.
"Ты, дяденька, скажи — работа нет?" —
Спросил таджик. Не знаю сам, мой свет,
Какую предложить тебе работу.
Вся жизнь моя — подобье чепухи.
Блуждание по лесу да стихи
Про шум травы, скрипение ольхи
Да облаков закатных позолоту.
Здесь точит баба косу — бжиг да бжиг,
Здесь пьяный неотесанный мужик
О собственном мечтает самолете,
И для деревни нашей твой таджик
Стал органичней утки на болоте.
Мы — разные. Кто совесть за вино
Продаст, кто украинское зерно
Засыпать хочет в полые карманы.
Но смотрят звезды вечные на нас,
А в это время в сумеречный час
По полю бродят Ваньки да Равшаны.
И я уже нисколько не боюсь,
Что в сумеречной дымке растворюсь —
Жизнь не была обманом и ошибкой.
Ведь я давно на "ты" с осенней мглой,
А рядом лес, родимый перегной
Да этот вот таджик с бензопилой
С фальшивой виноватою улыбкой...


* * *

Нет, вечной не надо — устанешь смотреть
На Божьего мира дары и щедроты,
На белые лилии — те, что на треть
Заполнили нынче родное болото.
От плюшевых мишек родного угла
До веток слепой слабогрудой китайки,
Скажу без утайки — ты яркой была,
Была вдохновенной — скажу без утайки.
Мы видели сполохи первой грозы,
Москву мы видали, видали Париж мы,
Мы видели крылья стальной стрекозы,
Застывшей на желтых лепешечках пижмы.
И вишню видали, что зреет в тиши,
Видали на круче терновник колючий,
Слыхали, как тихо шуршат камыши,
Совсем не страшась пустоты неминучей.
Теперь мы уже на другом вираже
И заспанной мухи не в силах обидеть,
Но все же так грустно, что скоро уже
Терновник разросшийся нам не увидеть.
А там — пустота, нескончаемый мрак,
Пора разложенья, гниенья эпоха.
...А может быть, все это вовсе не так?
Быть может, и вечная — тоже неплохо?


* * *

Не бежит, как раньше, дрожь по коже,
И уже понять не в силах я —
Неужели больше не тревожит
Подростковый страх небытия?
Снова вижу голубой цикорий
И большие пышные стога,
И картина русских плоскогорий
Мне, как в детстве, снова дорога.
Дороги кувшинка на болоте,
Лягушонка выпученный глаз,
Небо в предзакатной позолоте.
...Почему же на привычной ноте
Ты свой стих не кончишь в этот раз?
Потому что время исчезает
И летит в беззубый кавардак,
Потому что время уползает
Из стеклянной колбочки во мрак.
И безумный лет слепых песчинок
Не прервать умелою рукой.
...Вот и кончен с жизнью поединок.
Пустота. Забвение. Покой.