Последний зимний день сегодня,
двадцать восьмое февраля.
И лес стоит как бы в исподнем,
и черная кругом земля.

Но все-таки природа чует
уже весеннее турне,
и солнце пятнами рисует
как Левитан или Моне.

Гуляю по лесопосадке,
здесь тихо, птички вот поют,
и если думать без оглядки,
то ощущается уют.

Подумалось: в лесопосадке
я вижу истины муляж;
и для глазной моей сетчатки
оздоровителен пейзаж.

А слева трасса, сзади город,
где я живу, где все живут,
но здесь прекрасным я поборот
и вижу лишь природы труд.

И говорю я: как красиво,
невольно это говорю
и в даль бросаю банку пива,
уже в вечернюю зарю.

Но это шутка (я про пиво),
дурная шутка, соглашусь,
и все-таки кругом красиво,
люблю я киевскую Русь.

Ребенок плачет за стеной,
а, может, во дворе, не знаю.
Мы все рождаемся с виной,
мы все живем с тоской по раю.

Кто скажет: он не виноват?
какой глупец самодовольный?
Прости же мне вину, мой брат,
я робот-автомат невольный.

И если б не покрыла раз
мой ум любовь, то я согласен, —
я б тоже жил, как Фантомас
из фильма, чей мотив неясен.

Мир разобьется, как хрусталь,
если любовь его оставит,
вот потому ребенка жаль,
что плачет, требует, картавит.

Воскресенье Вербное сегодня,
редкие на небе облака,
солнышко так светит старомодно,
словно сочиняет на века.

Не по-модернистски, слава Богу, —
ни при чем тут также постмодерн, —
солнце освещает мне дорогу —
словно Пушкин пишет к Анне Керн.

И Господь уже в Иерусалиме,
мир пред Ним одежды постилал.
Я ж иду по улице с другими,
режиссер, снимавший сериал.

Я себе купил вина и рыбы,
я себе сейчас сварю уху,
я однажды истину надыбал,
истину с подкладкой, на меху.

Но художник словно бы Башмачкин, —
истину украли на меху, —
как Акакий я бродил в горячке,
нес непосвященным чепуху.

Я к чему сейчас об этом вспомнил,
режиссер, наснявший всякий вздор,
а к тому, что подвигом Господним
покорен до слез с тех самых пор.

Господь сегодня на Голгофу
взошел, сегодня был распят,
мир не заметил катастрофу,
у ног Его лишь те стоят,
кто распинал Его, чуть дальше
стоит бессмысленный народ,
что скоро будет в жуткой фальши
кривить в раскаянии рот
и в грудь стучать себя от плача,
распяли, мол, Его мы зря,
такая вышла незадача,
пойдем, возьмем два пузыря.

Поодаль от Голгофы Матерь
стояла Господа и с ней
Мария Магдалина, в платье
как у невесты, — так больней.
Была еще одна Мария
и, кажется, ученики,
но это все периферия
и для народа пустяки.
Вот ярмарка — другое дело,
ведь завтра Пасха, Боже мой,
и все, покамест не стемнело,
спешат с покупками домой.

Никто не верил в Воскресенье,
не верили ученики,
но Бог воскрес нам на спасенье.
И, отсмеявшись, дураки
стоят и чешут свою репу:
так где начала и концы,
если наш мир подобен склепу,
раз все мы завтра мертвецы?
Тогда зачем нам эти враки,
шкафы, выходит, мертвых слов?..
Вот потому, живя во мраке,
я за Христа поверх умов...

«Жду Благодатный огонь из Израиля», —
пишет сестра эсэмэс.
Мир со времен убиенного Авеля
хочет, чтоб кто-то воскрес.

Миру так хочется верить в бессмертие,
но непостижно уму
даже когда, испытав милосердие,
смотришь уже в полутьму.

А ведь я верил, я помню мгновения,
но говорить не хочу,
это как будто на ум дуновения...
Нет, лучше я промолчу.

Кто я такой, все забыто и пройдено,
лучше со всеми постой
там, где стоит в ночь Пасхальную родина
с верой и свечкой простой.

Веры-то мало, но верить-то хочется,
что с Благодатным огнем?
Или наш мир вот сейчас скособочится,
раз он жесток и растлен?

Я в интернете ищу информацию,
я в ожиданье Огня.
Сходит Огонь, я слежу за трансляцией...
Слезы в глазах у меня.

Темы для стихов не бесконечны,
тем не так уж много вообще,
вот рассол, допустим, огуречный
или, скажем, грядка овощей.

Разве это тема? Нет, не тема.
С темою сплетаются они,
если в сад (и огород) Эдема
помещу я их в ночной тени.

Скажем, так: я после дискотеки,
звезды над моею головой,
через сердце протекают реки,
море рядом, слышится прибой.

Мне сейчас, наверно, лет семнадцать
и, конечно, я опять влюблен,
девушка, с которой целоваться
я хотел бы до конца времен,

спит теперь в брезентовой палатке,
может, целомудренно-нагой, —
я ее так ждал на танцплощадке,
хоть и танцевал медляк с другой.

Сколько было сладости в тех ранах,
когда было мне семнадцать лет!
Я носил ей огурцы в карманах,
дедушкин давал велосипед.

А когда заканчивалось лето,
и она уехала в Туву,
я хотел за ней поехать следом,
думал, без нее не проживу.

Я ее любить собрался вечно,
потому напился сильно пьян
и рассол наутро огуречный
пил, что мне налил мой друг в стакан.

Ничего былого не осталось,
даже пепла нет уже в горсти…
Вот и огурцов коснулся малость,
просто, чтоб пример вам привести…

Сломалось под конец апреля
сопротивление теплу,
как будто вышли из туннеля,
мы щуримся, воздав хвалу
погоде, — вот, другое дело,
бормочем, радостно дыша,
теперь уж точно потеплело,
пойдем, пройдемся не спеша.

Все окна — настежь, двери — тоже,
в подъездах свежесть, сквозняки,
и легкий ветерок по коже
нас гладит нежно, — пиджаки
и свитера уже излишни, —
в футболке погулять — как раз,
и отцветают рядом вишни,
и зелень листьев режет глаз.

А в детстве во дворах когда-то
деревьев резали стволы, —
ага, ну вот она, цитата, —
все тот же звук бензопилы...
И словно зрители в партере,
премьеру оценив весны,
мы из других уже материй
и виденным упоены.

Яркого салатового цвета
крона молодая тополей,
и еще полмесяца до лета —
если б был такой на свете клей,
я бы склеил времени страницы,
чтобы открывалась лишь одна,
та, в которой глубь небес нежна
словно эти девичьи ключицы.

Глубь небес так нежно бирюзова,
словно это девичья рука
нам рисует искренне и снова
все, что сердцу грезится пока.
В белых одуванчиках поляна,
все блестит от солнечных лучей, —
мир такой прекрасный и ничей —
даже это как-то видеть странно.

Странно видеть мир ненужный людям —
скучившись в большие города,
мы природу, кажется, понудим
нас трясти за плечи иногда.
Я иду по плитке тротуарной,
слева — трасса, справа — тополя,
бабочка, крылом пошевеля,
взмыла над толпой неблагодарной...

Сошествие Духа Святого сегодня,
сегодня Апостол был каждый приподнят
над миром — наполнился ветром весь дом,
где были Апостолы, в горнице пламя
явилось и, каждого словно обрамя,
Дух Божий излился на плоть их потом.

И все изменилось для них в человечьем
понятьи, они изъяснялись наречьем
толпы разношерстной, но были смешны
народу их речи; в них смысла не видя
иные глядели почти ненавидя
и все восклицали: вы просто пьяны!..

А Пётр им напомнил слова Иоиля,
пророка из древности, но, не осиля
их смысл, продолжала смеяться толпа.
Но вот что сказал Иоиль: ваши дети
не будут все время в телесном, как в клети
сидеть, а обрящат от Духа — столпа

той Истины, что изливается Богом.
С тех пор все Апостолы шли по дорогам,
везде возвещая ученье Христа.
И, думаю, часто их Дух Утешитель
к Христу направлял со слезами: Учитель!
А Истина-то оказалась проста...

Я в детство всматриваюсь летом
как будто бы в дверной глазок:
я на песке лежу нагретом,
и море бьется возле ног.

В степном Крыму в семидесятых
мне даже музыка слышна,
и вижу юношей патлатых
и девушку, что так стройна.

И тает на песке медуза,
напоминая мне желе,
и гимн Советского Союза
шумит в степи и ковыле.

На фоне голубого неба
летят над морем облачка,
и в счастье будущее слепо
я верю, маленький пока.

И живы все, кого люблю я,
и все у детства впереди:
любовь, пока без поцелуя,
и счастье, что уже в груди.