Петь — радость неподдельная,
Жить — сила исполинская.
Красково да Удельная,
Быково да Ильинская.

Продукты здесь бесплатные,
Менты здесь сердобольные.
А сосны здесь квадратные,
А груши треугольные.

Здесь публика серьезная —
Последыши кулацкие.
И ввысь смотрю бесслезно я,
Забыв пути кабацкие.

А птички здесь свирельные,
А жизнь — совсем не свинская.
Красково да Удельная,
Быково да Ильинская.

Эта грань, точно краска, размыта.
И богат иногда нищеброд.
А в герое — замашки бандита.
А бывает и наоборот.

Нет большого ума в укоризне.
Я ругаться давно перестал.
Эта пьянь что-то знает о жизни,
Что не знает иной аксакал.

Ничего не понять. И не надо.
Никого не унять. И не жди.
А в Быково сезон снегопада.
А весною начнутся дожди.

Цветет пион в кашпо, из чувств и солнца соткан.
Клубника ходит по моим заросшим соткам.

Ползет по тыну жук, он тоже сын вселенной.
А я смотрю вокруг, на этот мир бесценный.

Кто гневен — тот смешон. Триумф — сигнал коллапса.
Жизнь ходит нагишом, как «звезды» Тинто Брасса.

Ликуя и скорбя, вращается планета.
А я смотрю в себя. Я должен делать это.

Вдевая время в нитку,
Ликует ребятня.
А время на улитку
Похоже и коня.
А кошка на калитку
Глядит и ждет меня.

Волшебна дача, многолика, дает блаженство и блага.
Пойдешь налево — там клубника, пойдешь направо — там ирга.

Но я не только о природе речь скоротечную веду.
Пойдешь вперед — и счастлив, вроде. Пойдешь назад — найдешь беду.

Пусть даже выживешь — нервишкам жестокий нанесешь урон.
А можно, торопясь не слишком, смотреть на взлет сосновых крон.

А можно танцевать от печки и никаких не ждать призов.
А можно, сидя на крылечке, «услышать будущего зов».

А если любовь… — то достаточно снов.
А если стихи… — то не надобно слов.
Без лишних словес в мире много поэзии.
А вечер в поселке духмян и лилов.
А жить на земле веселей и полезнее,

Чем там, где больные кряхтят города,
Чем там, где бурлит неживая вода,
И боль, и беда превращаются в бедствие.
А вечер в поселке похож иногда
На то, что мечтаю увидеть впоследствии…

Я верю: меня ждет изысканный сад
И близкие души, взлетевшие над
Прозрачно-тугой пеленой мироздания.
И трели (как наших) пичужек звучат,
И жизнь побеждает беду и страдания.

Люди — даже ежели мертвы —
Не забудут запах этот пряный,
Запах свежескошенной травы,
Что соединяет жизнь с нирваной.

Запах свежескошенной травы,
Тыщу раз поэтами воспетый,
Это как награда за труды
И отрада, данная планетой.

Крапива в мае выглядит красиво.
Май вообще торжественно одет.
Крапива жжет, но и цветет крапива,
В лужайку добавляя новый цвет.

Сначала — белый, позже — светло-сизый.
Крапива — личность, что ни говори.
А сад, точно священник, белой ризой
Сияет от зари и до зари.

Захватив сотку дачной канавы,
Мы довольны, но плачет сосед.
И не ясно: мы правы, не правы?
Это наша канава иль нет?

Может быть, захватили напрасно,
Может быть, это наша вина?
И не ясно, не ясно, не ясно:
Так ли эта канава нужна?

Взошла картошка.
И на душе стало полегче немножко.

Наливается цветом сморода.
Улыбается летом природа.

Тянутся ввысь усатые огурцы.
Я пока не хочу отдавать концы.

Я живу для
Того, чтобы жить, лишних даров не желая,
Чтобы проснуться — увидеть: земля
Живая.

Земля подпрыгивает — как
Разрядник на батуте.
Проходит мощный товарняк,
Который танк — по сути.

Дрожит оконное стекло,
Как трутень на месткоме.
Но я спокоен — мне тепло,
Я дома — в этом доме.

Я дома. Здесь моя земля
И свет, светлица Феба.
И здесь мои учителя:
Деревья, травы, небо.

Из тебя не вышло гения — вечной ни одной строки.
С философской точки зрения, это, право, пустяки.

Из тебя не вышло сильного бизнесмена-торгаша.
…Ни дворца у моря синего, ни большого барыша.

Но зато без промедления утром ты выходишь в сад.
Как награды за мучения яблоки в саду висят.

И жена на кухне стряпает, ты ей яблоки несешь.
И тоска куда-то драпает, в сердце радостная дрожь.

Печка, точно вожделение, помогает быть в тепле.
О, какое наслаждение ты находишь на земле!

Соседский лает алабай, ночную сотрясая тьму.
Поселок, екарный бабай, свои лабает «звуки му».

Нет передышки комару — со мной он бьется по-мужски.
А время, точно кенгуру, крутые делает прыжки.

Ни воли, ни покоя нет. А «звуки му» звучат, звучат.
Я знаю: трепетный рассвет похож на пепельный закат.

Понимаю, что фатум, понимаю, что гать…
Не хочу быть распятым, не хочу распинать.

Пусть финал неминуем, жизни катится ком.
Не хочу быть буржуем, не хочу — бедняком.

Песни века не спеты, жизнь темна, да права.
Не пилить мне бюджеты, но пилить мне дрова.

Запасу я дровишек, как зимою без дров!
В этом смысле излишек нужен — климат суров.

Затоплю я печурку, обогреться спеша.
И внезапно почую, что согрелась душа.

Правдивый, как зеркальщик Гурд,
Болотистый быковский пруд
Молчит, но копит силы — дремля.
И точно отражает время.

А сосны спешно рвутся ввысь,
Во мне успешно прорастая.
А страсти как-то улеглись,
И наступила жизнь простая.

Простая жизнь — земля и кров,
Простая жизнь — любовь-морковь,
Любовь, любовь, и дни тверезы.
Простая жизнь — березы-розы.

Я, как присловье, староват
И потерял давно здоровье.
А все равно по-детски рад,
Выращивая виноград
В сосновом, зябком Подмосковье.

Лоза растет из слез земли,
Из мысли, что в душе созрела.
Меня прикончить не смогли
Убийцы, мытари, врали.
Я знал: со мною «Изабелла».

Лоза растет — теплеет дом.
И будут ягоды вином,
Потом — Бог даст! — Христовой кровью.
Я благодарен Подмосковью,
Хоть вырастал в краю ином.

Лето слизала корова.
Желтые листья видны.
Яблоки в дачном Быково
Топают, точно слоны.

Сочно зарделась калина —
Чем-то она смущена.
Срочно открылась калитка —
Осень пришла, как жена.

Вот и созрели капуста
И кабачки-огольцы.
Вот и созрели, как чувства,
В бочке простой огурцы.

Жизнь продолжается. Снова
Я запасаю дрова.
Осенью в дачном Быково
Жизнь и грустна, и права.

Ручеек играет, как мальчишка,
А сквозняк пронзает, как шпажист.
Маленький отважный муравьишка
По листку смо-родины бежит.

И колюч репейник, как задира,
И живуч вечнозеленый мирт.
Я стою посередине мира,
Я смотрю восторженно на мир.

…Красный, точно галстук пионера,
На землю спускается закат.
Я шепчу — в слезах... — Dum spiro spеro.
И в душе мелодии звучат.

Как нужно, не веря ничьей пропаганде,
Полжизни, как день, я провел на веранде,
Где банки варенья и банки компота.
И старый диван точно символ комфорта.

Полжизни, как час, я провел на веранде,
Где книги Тагора, Флоренского, Ганди
И вечные, неотменимые гости.
Свисают в окно виноградные грозди...

А Нина Краснова все краше и краше,
И Панжев балакает о «Ералаше»,
И Юра читает стихи непростые.
И звездные ночи. И дни непустые.

А чувства мои и любовь неизменны.
Антоновкой пахнут старинные стены.
И я ничего не желаю другого.
Веранда, любовь и поселок Быково.

Полночь, тени-непоседы,
Дом распахнут чудесам.
Меж собой ведут беседы
Хлебников и Мандельштам.

Я внимаю — длится, длится,
Длится этот разговор.
Жизнь — скрижальная страница,
Танатос — глобальный вор.

За окном темно, постыло,
Полночь в ночь перетекла.
...На сосне святой застыла
Чудотворная смола.

Штакетник торчит из травы по старинке.
Напротив заборище — точно стена.
Тропинки Ильинки, дороги Ильинки;
И прудик, и храм… Перспектива ясна.

Моя перспектива — земля и лужайка,
И сосен стремительная высота.
А город оставить нисколько не жалко.
Моя перспектива — надеюсь — проста.

Я жил хорошо — в комфортабельной трешке,
Но все же считаю, что город — злодей.
Моя перспектива — собаки и кошки.
И люди, конечно. Ну как без людей?..

Город не прочь переехать бульдозером
Душу и тело — хоть матом кричи!
Как же спасаться? Малаховским озером,
В коем живые играют ключи.

Чайки, песок, и волна, и мелодия
В сердце моем — я ее уловил.
Здесь сопричастен великой природе я,
Здесь набираюсь живительных сил.

Город — упырь. Бесконечные беды мы
Видим. А здесь эти беды молчат.
…Озеро, зори, которым неведомы
Страхи, что их заколдует закат.

Озеро, зори, кувшинка глазастая
Мне подмигнула — узнала меня.
В этих местах неисхоженных шастая,
Я набираюсь любви и огня.

Нет для отчаянья веских причин,
Жизнь — пусть не самая долгая — длится.
Пес подбегает соседский Лачин,
И подлетает за кормом синица.

Дятел долбит… Смотрит кошка Монро
По телевизору фильм про животных.
Может, и есть где-то в мире добро?
Может, оно в этих стенах добротных?

Это Быково. С которым родство
Я ощущаю и сердцем, и кожей.
Здесь я увидел себя самого —
В день замечательный, зимний, погожий.

Кошка-компьютер решает любые задачи,
Дятел, взлетев на сосну, стихопрозу строчит.
Дышит земля и меня оживляет на даче,
Дача живет и меня поднимает на щит.

Дача живет по законам любви и полета
Птиц красногрудых и желтых, как осень, синиц.
Дом — полиглот, изумительна речь полиглота:
Шорох теней и внимательный шелест страниц…

Дача живет, точно символ прошедшего века,
Жил в этом доме когда-то мой прадед-дантист.
Дача живет, и не гробит меня ипотека,
Дача поет, и поет соловей, голосист.

Чему-то учит жизнь, и фауна, и флора,
И грядки в СНТ, и маленький парник.
Большая голова синьора-помидора
Мне говорит о том, что помидор велик.

Ну, ладно — не велик, — п о х о ж на человека;
Щекастый и большой, лобастый, как Сократ.
…Земля моя — любовь, моя библиотека;
Мне нравится читать и огород, и сад.

Земля моя — любовь; дом строят огуречки,
И трутень не указ работнице-пчеле.
А если танцевать, то танцевать от печки.
А если помирать — так на родной земле.

Понимаю: если ты не в банде, то карьерных не видать вершин.
Понимаю: сидя на веранде, кругосветку вряд ли совершим.

Ну и ладно! Ни в какие банды я входить не буду все равно.
Не покинув собственной веранды, я увидел целый мир в окно.

…Я в дороге много лет потратил, но открылось чувство дома мне.
Я увидел, как веселый дятел долбит клювом по большой сосне.

Я увидел, как замысловато строят дом атланты-мураши.
В каждом муравьишке друга-брата я увидел в солнечной глуши.

Я увидел взлет цивилизаций огуречных, яблочных, грибных.
И про город позабыл дурацкий, на веранде солнечной притих.

Васильки пробуждаются, голубоглазы,
Укрепляется крепость сосновой коры.
Можжевеловый куст охраняет меня от заразы,
Соловей-златоуст избавляет меня от хандры.

Не хочу загонять сам себя, как савраску,
Я и так сам себя загонял много лет.
Я смотрю сам в себя, я иду сам к себе по участку,
Со своею судьбой говорю тет-а-тет.

Я обнимаю клен и вербу.
Сажаю лук, цветы, чеснок.
Припав к земле — прижмешься к небу.
Уразуметь я это смог.

Я не пророк. Живу, не зная,
Что будет завтра, опосля...
Но мысль проклюнулась шальная:
Уйдешь на небо — там земля…

Собираю быковские вишни, чтоб сварить стариковский компот.
Понимаю, что это Всевышний мне такие награды дает.

А за что мне такие награды — не понять. Жизнь идет, как во сне.
И деревья — добры и нарядны — улыбаются радостно мне.

Мой участок — счастливейший случай пасть пред Богом, природою ниц.
Разве с чем-то сравнится пахучий аромат помидорных теплиц.

Нет красивей и слаще редиски, что я вырастил в этом году.
Ни в каком навороченном «Дикси» я редиски такой не найду.

А укроп? Нет вкуснее укропа. А взметнувшийся ввысь виноград!..
…Позабыты Нью-Йорк и Европа. Я в Быково. Я этому рад.

Посмотри на дачный виноград —
Он растет, как речь, витиеват,
Вдоль быковской — северной — фазенды.
Посмотри — легко постигнешь дзен ты.

Виноград растет во всей красе,
Крыму шлет привет и Туапсе,
Посылает поцелуй Бургасу.
Виноград без боя взял террасу.

Отменяя суетливый ад,
Созревает дачный виноград.
Зычная удача и отрада —
Любоваться ладом винограда.

И дятел на сосне, и виноград вдоль дома,
И сосны, как мечты, стройны и высоки,
И белый кот, и сон, и благостная дрема,
И поездов ночных протяжные гудки.

Жизнь будто замерла. Забыты спесь и гонка
За призраком богатств. И не в богатстве суть.
Я дома, я живу, счастливый, как мальчонка.
Меня теперь трудней на путь иной свернуть.

Я живу не понарошку, я не потерял сноровки
И окучивать картошку, и выдергивать морковки.

Я живу легко и звонко среди роз и незабудок.
Хорошо бы поросенка завести и кур, и уток.

…Не хочу жить по-дурацки,
                                            увлекаясь всяким вздором.
И на городские цацки я теперь кладу с прибором.

Это осень, сезон листопада.
Лист парит над землей, золотист.
Я слуга родовитого сада,
Парикмахер его и стилист.

Я теперь, беспощадно итожа
Дни свои, что в песок утекли,
Говорю: — Я слуга, не вельможа,
Я слуга этой теплой земли.

Засыпают октябрьские розы,
Осень входит в последнюю фазу.
Почему-то дурные прогнозы
Повсеместно сбываются сразу.

На пороге зимы, на пороге
Ледяной и безрадостной стужи
Я стою, подводящий итоги.
А вокруг — разливанные лужи.

Кошка хочет, чтобы с ней
Поиграли хоть немного.
Я хочу на склоне дней
Душу вычистить от смога.

Кошка хищная, как рысь,
Но играть всегда готова.
...С этой кошкой мы срослись
Под зонтом родного крова.

В поселке Быково не жизнь, а малина.
В Быково гуляет корова Марина
И травкой питается возле пруда.
Трава — это лучшая в мире еда.

В поселке Быково и сосны, и елки.
И белки (им очень вольготно в поселке).
И стрелки часов никуда не спешат.
И времени можно найти для стишат.

И можно, ходя средь ухоженных грядок,
Увидеть невидимый миропорядок,
Понять, что не может быть главной мошна.
В поселке Быково и смерть не страшна.

Я живу здесь, в поселке, без спешки, как не жил две-три тысячи лет.
На участке растут сыроежки. Это значит, что будет обед.

Я забыл о гринах, а про Грина забывать нипочем не хочу.
Созревают ирга и малина, а поздней соберу алычу.

Я лечу над проблемами быта, так достал этот гибельный быт.
И душа у меня не убита, и мой дом виноградом увит.

Я лечу, точно скромная птаха; я лечу над огромной страной.
…Я живу здесь, в поселке, без страха. Бог со мной. Значит, страх не со мной.

Как же здесь, на даче, здорово, погляди получше — рай же!
На Малаховское озеро я иду с утра пораньше.

На пути встают гривастые сосны, жилистые ели.
Я вдоль бережочка шастаю, слушаю пичужек трели.

Я душой травинки трогаю — и проходит нервотрепка.
А потом на дачу тропкою я шагаю неторопко.

А земля, как барышня, опрятна
На участочке моем лесном.
На пеньках высокие опята
Удивляют статью и числом.

Броский клен подначивает тую —
У него красивее окрас.
Я встречаю осень золотую.
И, надеюсь, не в последний раз.

Забыты галстуки, пиджак.
Милее валенки, фуфайка,
Синиц доверчивая стайка
И прочная, как вечность, спайка
Деревьев и души. Вот так.
Вот так я жить теперь мастак.

Ночь — крадучись — тихою сапой
Приходит в мой бойлерный мозг.
Кот голову прячет под лапой —
Грядет, точно морок, мороз.

Я видел параши, пороши,
Но пошлость прошла стороной.
В ботинках на тонкой подошве
Я в сад выбегаю ночной.

И вижу большие деревья,
И ветры смурные гудят.
И, горестно заиндевев, я
Бегу, как цыпленок, назад.

По грядочкам протопал дождь,
реинкарнировались сучья
в печи.
Придет черед — поймешь
Смычные дачные созвучья.

Поймешь, что прожил жизнь не так,
Не там — что страшен мегаполис.
Поймешь, что, победив сорняк,
Ты вырастишь целебный колос.

Поймешь — прекрасна колея
родная —
Будешь добр и кроток.
Поймешь, что Родина твоя —
Семь этих земляничных соток.

Душа поет, и дело спорится,
И нет намеренья скучать.
Как хорошо — ни с кем не ссориться
И дураков не замечать!

Как хорошо — пусть не без промаха,
Не без слезы — проходит день!
Как хорошо — цветет черемуха,
А скоро зацветет сирень!

Как хорошо — жизнь продолжается;
Живи — и Бога не гневи.
Как хорошо — сосна-красавица
В моей нуждается любви!

На земле живу — в разы
Здесь красивее, чем в городе.
Узы глаза и лозы
Мне теперь безумно дороги.

Восхищают огурцы
Стебелечками усатыми.
Строят виллы и дворцы
Мураши, расставшись с хатами.

Ратую за пядь земли,
Эту пядь земной идиллии.
Посмотрите: расцвели
Маргаритки, флоксы, лилии.

В теплом домике невзрачном,
В томном месте стародачном,
Позабыв Москву,
Поклоняясь соснам-мачтам,
Я — как встарь — живу.

Здесь сороки-истерички
И послушницы синички.
Счастье и печаль.
И чужие электрички
Убегают вдаль.

Здесь мой дом, точней полдома.
Здесь от века-костолома
Скрыться не грешно.
Я гляжу — счастливый homo
Dachnicus — в окно.

Эти грядки, береза,
Сосны в липкой смоле.
И торчит, как заноза,
Тяга к земле.

Что мне слэмы бухие,
Дураки-подлецы!..
У меня здесь такие
Кабачки-огурцы!

У меня здесь гигантский
Восклицательный знак.
А мой прадед рязанский
Был кулак.

Хорошо иметь сноровку в частном доме жить,
                                                                                    в глуши.
И поставить блокировку на страдания души.

Город страшен и несносен, много бедствий мне принес.
Хорошо гулять средь сосен, елок, кленов и берез.

Я, наверно, стал забавней, если, не жалея сил,
В огородике (за баней) лук, картошку посадил.

Лук зеленый в суп покрошим, говорят, полезен лук.
Хорошо… О нехорошем мне балакать недосуг.

Я знаю: жизнь и боль синхронны.
Я вижу: нестандартный сад,
Малаховские махаоны
Порхают над

Травой, которая живая,
Тропой, в которой сгусток бед.
…И я порхать, не уставая,
Хотел бы, но силенок нет.

То ЖЖ, то Фейсбук^*, то ВКонтакте… Алчет власти бездонная сеть.
А травинки нам шепчут: «Прилягте! Это классно — лежать и глазеть

На красивое синее небо, на задумчивые облака,
Что подальше плывут от Эреба, сквозь беду, сквозь тоску, сквозь века.

Если жить — лучше жить по старинке, в соцсетях расписных не гноя.
Лучше лечь на родные травинки. Это май. Это дача моя.

Счастье — это дача на опушке,
Даже пусть без фирменной отделки.
Счастье — это птицы на кормушке,
Быстрые, доверчивые белки.

Счастье — это сосны на участке,
Виноград, растущий вдоль террасы,
И коты, с которыми по-братски
Я делю сосиски и колбасы.

Счастье — это крепкая теплица
И землица, что кормить готова.
…Выпало в Империи родиться, —
Лучше жить в провинции — в Быково.

Москва не прочь меня снасильничать,
Я прячусь на скрипичной даче.
И в строчках Осипа Эмильича
Я прячусь — радостный — тем паче.

Москва не прочь меня со рвением
Порвать ментами да ворами.
…Вооруженный нотным зрением,
Смотрю в окошко на веранде,

Которая волхвует скрипочкой,
Щекочет ноздри райской мельбой.
…В Москве терзаюсь, точно в пыточной,
А здесь лечусь сосной целебной.

И сузился космос до щелки зрачка.
И выслушал Хронос энигму сверчка.

И мудрости колос поднялся в тепле.
А мне выпал бонус пожить на земле.

Я пожил. Спасибо. Мир этот не злой.
Я радуюсь, ибо сроднился с землей.

Посмотрите — цветет величавая слива,
Посмотрите — цветут вишня и бузина.
А душа, точно смелая леди Годива,
(Так писали, наверное?) обнажена.

Я пою, просыпаясь с природой в обнимку,
Я стою зачарованный, точно хмельной.
И земля, принимая меня, как былинку,
Как червя, говорит деликатно со мной.

Ухожу, убегаю отсюда.
Я давненько хотел убежать.
И хорошая девочка Люда
Не сумеет меня удержать.

Ухожу в этот дачный, сосновый,
В этот грядочный сад-монастырь.
Умиленный сосновою мовой,
Я забуду про город-упырь.

Я забуду о медиа-рынке,
Я забуду поточную гнусь.
И восторженно каждой травинке,
Каждой грядке своей поклонюсь.

Шишка может стать сосной,
Если будет фарт.

Мой участочек лесной
Знает: это факт.

Мой участочек лесной
До небес дорос.

…А смородина весной
Пахнет круче роз.

Страх голода
не понарошку
берет за горло, за кадык.
Сажаю лук, чеснок, картошку.
Не выращу — тогда кирдык.

Страх
щупальцами осьминога
меня охватывает, но
надеюсь на себя, на Бога,
на землю, как заведено.

Плохо, что карман отныне пуст.
Впрочем, помогают мне, как прежде,
Каждая травинка, каждый куст,
Не давая умереть надежде.

Я согреюсь — грешный — у костра,
Не поверю ничьему подвоху.
И скажу: судьба ко мне добра,
Даже в эту лютую эпоху.

Сладкая Лера — отрава.
Хваткий Валера — бандит.
Только деревьям и травам
Я нараспашку открыт.

Страсть промолчит о рассудке.
Дружба сокроет расчет.
В эти холодные сутки
Только печурка спасет.

Мне отключить бы рацио
И память поскорей.
Что это, ампутация
Души моей?

Нет, это шанс единственный
Не спятить невзначай
И тихо жить средь лиственниц,
Берез, односельчан.

А в моей избушке-халабуде —
От собак и кошек — теплый свет.
Кошки и собаки — тоже люди,
Просто родом из других планет.

Тюльпанов, роз — наперечет,
Нестойких крокусов — тем паче.
А войско ландышей идет
Победоносно здесь — на даче.

Они красивее, чем сны;
Не вызывают аллергии
И как-то весело сильны,
Но мне милей цветы другие.

лебединая шея тюльпана

Лилейников лебяжьи шеи.
Кротов отважные траншеи.

Березы, сосны и дубы…
Участок — часть моей судьбы.

Шагает ландышей отряд.
Земля и небо говорят

О чем-то важном, непреложном.
О невозможном. И возможном.

Пролески, ирисы и хоста…
И колокольчик не поник.
Счастливым быть легко и просто,
Смотря на собственный цветник.

Цветник — источник благоденствий
И способ горе превозмочь.
А дачный сад и сад эдемский
Похожи, думаю, точь-в-точь.

Тишина. Окно. Тетрадь. Кровать.
Можно две-три строчки накропать.

Можно две-три строчки зачеркнуть.
Разве в этом, разве в этом суть?!

Главное — что я пока живой.
А болезни… Это не впервой.

А жизнь становится зловредней.
А смерть готовит свой фугас.
И каждый день — как день последний.
И каждый час…

А все же сад цветет, а все же
Мурлычет кот — холен, пузат.
И каждый миг теперь дороже,
Чем раньше, много лет назад.

Пробуждается дачная роза.
И душа не желает лажать.
Чем бежать впереди паровоза,
Лучше дома на печке лежать.

Не бегу за морковкою-славой,
Я — счастливый! — лежу на боку.
Жук ползет по сосне величавой,
А сосна не ползет по жуку.

И мне хотелось стать министром,
Вершить великие дела.
Но я не стал. В потоке быстром
Жизнь закусила удила.

Пришел. Ушел. Два-три мгновенья —
И дань отдай небытию.
А все-таки на дребедень я
Не растранжирил жизнь свою.

Сажал березы, розы, ели.
В чужую не дудел дуду.
И слушал, как пичужки пели
В моем саду.

Сверчок-печальник, и розарий,
И соловейко-златоуст…
Я божья тварь средь божьих тварей.
Родней считаю каждый куст.

И Фрост со мной, и Пруст на полке,
И Блок, похожий на Христа.
И эти сосны, эти елки…
И облачная высь чиста.

Елочка — белочка — божья коровка —
Кот, по забору крадущийся ловко…

Хроносу — чопорному палачу —
Я бормочу: — Помирать не хочу.

В сторону смерти не хочется крена…
Хронос молчит, улыбаясь надменно.

Я живу в далеком далеке,
Обкорнав, как шевелюру, норов.
Это счастье — слышать в парнике
Запахи растущих помидоров.

Это счастье — радуя родню,
Вырастить целебный плод на грядке.
Можно я пока повременю
Собирать в последний путь манатки?

И пока не гаркнет время «Пли!»,
Можно я останусь здесь, в поселке?
Это счастье — пятачок земли,
Эти помидоры для засолки…

Иду и меряю года, небесный олух и лошара,
Вокруг Быковского пруда, а может быть, вокруг Земшара.

Иду, а солнышко печет весь день, не зная передышки.
Растаял снег, растаял лед, но в сердце сохранились льдышки.

Далече у меня семья, друзей почти что не осталось.
А вот тенистая скамья, я здесь перемогу усталость.

И — дальше в путь. Быковский пруд меня окинет скорбным взглядом.
Наяды слезы мне утрут, а я стихи прочту наядам.

Кто бы спорил: я простак. Кто бы спорил: я придурок.
Часто попадал впросак из-за собственных придумок

И активности, бежал в даль, порвав границ цепочку.
Будто кто-то мне кинжал в пятую впендюрил точку.

Шел (зачем?!) на Волгу, Дон, шел от Крыма и до Рима.
Для чего я был рожден, если смерть неотвратима?

…Дача. Тихо. Шепчет ель то, что не осмыслишь сразу.
А холодную постель не согреешь по приказу.

И — нежность: дом — земля — собака.
И — небо: в будущее мост.
Я выхожу из штолен мрака
И горя — этот путь непрост.

Что позади? О том — не стоит.
Точнее — стоит, да невмочь.
Собака, будто гуманоид,
Глядит — и хочет мне помочь.

Что впереди? О том — не надо.
Точнее — надо, но потом.
Собака — дом — земля — отрада.
И — звезды в небе обжитом.

И не надо чернить белый свет.
Тяжело, это правда, однако
Есть отрада на старости лет:
Облака и деревья, собака…

Если жизнь… — я не против, а за.
Ибо в с ё — по небесному плану.
В голубые собачьи глаза
Я смотреть никогда не устану.

Я живу без понта и без шика
И до светских обществ не охоч.
Из друзей остался кот Мурлыка,
Из подруг — растрепанная ночь.

Я живу под стать анахорету
В зарослях своих каляк-маляк.
А врагов и не было и нету.
Сам себе я самый страшный враг.

Жизнь коротка, но многолика. А цель моя, как речь, проста.
Хворает старый кот Мурлыка. Я должен выходить кота.

Жизнь коротка, но величава. Я никогда не признавал
Таких причуд, как деньги, слава, престиж, медальный пьедестал…

Кот — человек. Он стал мне другом. Мы с ним покуда на плаву.
Борясь с мурлыкиным недугом, я знаю, для чего живу.

Быково
око
бы
оковы
вы
о
Бо

тишина — и — листья шелестящие —

о чем?

о ком?

Земля-спасительница — сила,
Восторг, который между строк.
Сосна — сестра Мафусаила.
Сородич вечера — сверчок.
…А город, сев на облучок,
Везет меня из шока в шок.
…Земля спасла и приютила.

А ноша — нет, совсем не тяжкая.
Пусть мой сюртук протерт до дыр,
Как паровозик из Ромашкова,
Смотрю восторженно на мир.

Гудят шмели, порхают бабочки,
Растет бессмертная трава.
И смерть грядущая — до лампочки.
И жизнь права.

изыди аз
из луз забавы

взгляни
как звезды величавы

как величавы сосны травы
синицы дятлы величавы

лишь только выйдешь за порог
увидишь ты не одинок

Я вышел оттуда, откуда не все
Выходят, я вышел на волю.
И вот я шагаю по звонкой росе,
По долгому рузскому^* полю.
И молча дивлюсь этой русской красе.
И лишнего не балаболю.

Мои врачи — лучи, и Боженька, и стихотворчества ручей,
И лист блаженный подорожника. Чуть-чуть боюсь других врачей,

Чья речь как очередь расстрельная. Я в это дело быстро вник.
Мои учителя — растения. И каждый лепесток велик.

Прекрасна сила одуванчика, что прет красиво на рожон.
Я знаю, красота обманчива. Но все же ею поражен.

Мои мучители не демоны — я сам. Живу, себя казня.
Но лишь бы не были разгневаны земля и небо на меня.

Спешил. Запыхался. Вспотел.
Упал. Поранился. Болею.
Лечусь. Ро(ю)машка. Чистотел.
Плетусь навстречу юбилею.

Не хнычу. Радуюсь — живой
И не лишен любви и крова.
А млечный путь над головой
Указывает на Быково,

Где дом и отчая земля,
И на участке сыроежки…
И все располагает для
Отказа от постыдной спешки…

Я просыпаюсь — возраст! — рано.
Проснулся — и в купель — бултых.
Потом на грядках — неустанно,
Где пахнет, как марихуана,
Рассада черри озорных.

Потом — гулять. Мне шепчет: «Здравствуй!»
Лопух, сын солнечных лучей.
А в доме дремлет кот бокастый,
Ползет по книжке жук лобастый,
Известный дачный книгочей.

А за окном гуляет барин —
Прощальный двадцать первый век.
Я буду краток, лапидарен:
Цветет боярышник-Казарин,
Цветет ирга-Татьяна Бек…

А в голове белесой — каша.
Цель жизни вряд ли мне ясна.
Но главное: сосна-Наташа…
Растет до звезд сосна-Наташа,
Моя прекрасная сосна.

эти маленькие речушки в разливе
и русское поле которое надо перейти
и бунинские цветы и шмели и трава и колосья
и пристанционный магазин
куда ходит вся округа
и радостное гудение поездов
и какие-то неслыханные просторы
и собственный отдельностоящий домик
в котором знаешь каждую дощечку
и прекрасная женщина
которая терпит меня раздолбая много лет
и маленькая осиновая банька
которая спасает меня от всевозможных хворей
и допотопный колодец
в котором самая чистая в мире вода
и летняя кухня
в которой теперь есть баллонный газ
и подрастающие сосны и елки
которые я сам посадил много лет назад
и стеклянная теплица (сделанная из старых оконных рам)
в которой дурманящий запах помидорной рассады
и костер
и дым от костра
и натопленная целебная печка
и разговоры с очаровательной соседкой Ирой
о смысле жизни
и посаженные мной клубника и кабачки
яблони и березы
дуб и ольха
огурцы и помидоры
лук и укроп
барбарис и ландыши
и какой-то может быть и вредный но любимый влажный микроклимат
и непонятное непостижимое чувство родной земли
своего места на земле
это похоже и есть судьба
моя дача
расположенная возле станции Партизанская
где я прожил почти 30 лет
именно здесь
я был тем кто я есть на самом деле

Я много странствовал — гонимый
С а м и м  с о б о й — блуждал во мгле.
А надо помогать родимой
Земле — суглинистой земле.

Без надоевших словопрений
Пахать — как встарь пахал кулак.
И добавлять минудобрений,
И потом побеждать сорняк.

И брать энергию от рощи,
Пруда, вечернего костра.
И проще жить, светлей и проще.
Пора. Давным-давно пора.

Затихают озябшие дачи.
Засыпает мой сад-огород.
И душа потихонечку плачет,
Хоть она, говорят, не умрет.

Плачет, точно предчувствует лихо,
Точно холод нездешний в груди.
Точно острая, как облепиха,
Замаячила жизнь впереди.

Ничего, ничего — все в порядке,
Очень скоро здесь будет тепло.
Я вернусь — эти вечные грядки
Я вскопаю всем бедам назло.