Андрей ИВОНИН
Андрей Ивонин — поэт. Родился в 1959 году в Москве. Член Союза Театральных Деятелей РФ. Почетный работник культуры г. Москвы. Член Союза писателей ХХI века с 2021 года. Стихи пишет с юности. В 1984 году занимался в литературной студии под руководством писательницы, прозаика, поэта и переводчика Ольги Ивановны Татариновой. Является членом секции поэзии Московского союза литераторов. Публикации в литературных журналах и альманахах. Лауреат Большой Международной Литературной Премии «Серебряный стрелец» (2011 г.), национальной литературной премии «Поэт года» (2016 г.), 7‑й Международной поэтической премии «Образ» (2019 г.). Автор сборников стихотворений: «Слово» — 2008 г., «Начало» — 2015 г., «Повторенье пройденного» — 2018 г., «Говори со мной» — 2019 г., «Только стихи» — 2021 г., «Простые вещи» — 2025 г. Живет в Москве.ЭТО И ЕСТЬ СЧАСТЬЕ
ЦВЕТОЧНЫЙ ВЕРНИСАЖ
ЦВЕТОЧНЫЙ ВЕРНИСАЖ
Цветочного базара
восторг и кутерьма.
Там розы Ренуара
уходят задарма.
Там праздные зеваки,
поднаторев в цене,
скупают оптом маки
и лилии Моне.
Пионы Хокусая,
гибискус и ирис
в букеты собирают
Уорхол и Матисс.
И словно на открытке
цветут в погожий день
Ван Гога маргаритки
и Врубеля сирень.
восторг и кутерьма.
Там розы Ренуара
уходят задарма.
Там праздные зеваки,
поднаторев в цене,
скупают оптом маки
и лилии Моне.
Пионы Хокусая,
гибискус и ирис
в букеты собирают
Уорхол и Матисс.
И словно на открытке
цветут в погожий день
Ван Гога маргаритки
и Врубеля сирень.
* * *
На фоне фарфора неба
воздетые ветви верб.
Темнеют лоскутья снега —
сопутствующий ущерб
прихода капелей ранних.
Сочится сквозь лед вода
на полупрозрачных гранях
оттаявшего пруда,
чей только намечен профиль —
бумага, перо и тушь.
Упорно обводит грифель
прерывистый контур луж.
Береза торчит как посох,
и бредит весной земля.
Рисунок, эскиз, набросок
художника-февраля.
воздетые ветви верб.
Темнеют лоскутья снега —
сопутствующий ущерб
прихода капелей ранних.
Сочится сквозь лед вода
на полупрозрачных гранях
оттаявшего пруда,
чей только намечен профиль —
бумага, перо и тушь.
Упорно обводит грифель
прерывистый контур луж.
Береза торчит как посох,
и бредит весной земля.
Рисунок, эскиз, набросок
художника-февраля.
* * *
Может, это лишь теория
поколений, но учти,
я уже почти история,
я предание почти.
Разум мой, живущий в темени
прошлого, помилуй Бог,
помнит все приметы времени,
поступь грозную эпох.
Их тяжелые, чеканные,
семимильные шаги.
Помнит Хроноса гончарные
и точильные круги.
Бесконечную мистерию
человечьего труда,
чья первичная материя —
только глина и вода.
поколений, но учти,
я уже почти история,
я предание почти.
Разум мой, живущий в темени
прошлого, помилуй Бог,
помнит все приметы времени,
поступь грозную эпох.
Их тяжелые, чеканные,
семимильные шаги.
Помнит Хроноса гончарные
и точильные круги.
Бесконечную мистерию
человечьего труда,
чья первичная материя —
только глина и вода.
* * *
Немеет усталое тело.
Недвижимый воздух зловещ.
Слоняется в доме без дела
душа — эфемерная вещь.
Впотьмах зажигает лучину,
на пол просыпает табак.
Она угодить господину
старается эдак и так.
Она бы иного хотела, –
небесных просторов, она…
Она бы отсюда взлетела
синицей ручной из окна
на самую высь, а покуда
сидит потихоньку в углу
и жизни нелегкое чудо
вдевает, как нитку, в иглу.
Недвижимый воздух зловещ.
Слоняется в доме без дела
душа — эфемерная вещь.
Впотьмах зажигает лучину,
на пол просыпает табак.
Она угодить господину
старается эдак и так.
Она бы иного хотела, –
небесных просторов, она…
Она бы отсюда взлетела
синицей ручной из окна
на самую высь, а покуда
сидит потихоньку в углу
и жизни нелегкое чудо
вдевает, как нитку, в иглу.
АВТОГРАФ
памяти Бахыта Кенжеева
С волнением и радостью,
среди мирского быта,
листаю книжку с надписью:
«Андрею от Бахыта».
Пусть воедино сложатся
поэзия и эта
смеющаяся рожица
с автографа поэта.
среди мирского быта,
листаю книжку с надписью:
«Андрею от Бахыта».
Пусть воедино сложатся
поэзия и эта
смеющаяся рожица
с автографа поэта.
* * *
А все-таки весна.
И от избытка влаги
на фоне снежных глыб
чернеют деревца.
Новорожденный день,
как чистый лист бумаги,
еще не испещрен
пометками Творца.
Но завтра в закромах
поток небесной манны
иссякнет, и в ответ
оттает старый двор.
И в глубине двора
вдруг запоет осанну
зарянок и синиц
разноголосый хор.
И сойки сообщат,
и разнесут сороки
на весь крещеный мир,
что вскорости, вот-вот
напишутся те самые,
единственные строки,
которых каждый ждал.
И все произойдет.
И от избытка влаги
на фоне снежных глыб
чернеют деревца.
Новорожденный день,
как чистый лист бумаги,
еще не испещрен
пометками Творца.
Но завтра в закромах
поток небесной манны
иссякнет, и в ответ
оттает старый двор.
И в глубине двора
вдруг запоет осанну
зарянок и синиц
разноголосый хор.
И сойки сообщат,
и разнесут сороки
на весь крещеный мир,
что вскорости, вот-вот
напишутся те самые,
единственные строки,
которых каждый ждал.
И все произойдет.
* * *
— Еще не все. Дыши.
— Дышу.
— Дыши,
чтобы частички пепла или пыли
на альвеолах страждущей души
пробившихся ростков не опалили.
Чтоб не осела горклая зола
на сердце черной копотью зловещей.
Дыши! И свет, что был тебе завещан,
неси в себе, не поминая зла.
— Дышу.
— Дыши,
чтобы частички пепла или пыли
на альвеолах страждущей души
пробившихся ростков не опалили.
Чтоб не осела горклая зола
на сердце черной копотью зловещей.
Дыши! И свет, что был тебе завещан,
неси в себе, не поминая зла.
* * *
С улицы ветер хлесткий,
дующий от окна.
Пахнущая известкой
крашеная стена.
Газовая колонка.
Дверь на одной петле.
Клетчатая клеенка
скатертью на столе.
В кружке водица талая,
в устье печном зола,
искорка, толика малая
комнатного тепла.
Кошка трехцветной масти,
свернувшаяся у ног.
Это и есть счастье.
Это и есть Бог.
дующий от окна.
Пахнущая известкой
крашеная стена.
Газовая колонка.
Дверь на одной петле.
Клетчатая клеенка
скатертью на столе.
В кружке водица талая,
в устье печном зола,
искорка, толика малая
комнатного тепла.
Кошка трехцветной масти,
свернувшаяся у ног.
Это и есть счастье.
Это и есть Бог.
* * *
история эта пожалуй как мир стара
чей-то вкрадчивый голос мне говорит пора
мол настало время с прялки сматывать нить
собираться в дорогу прощаться и уходить
отправляться как всем положено в свой черед
туда где никто тебя не найдет
как же так говорю ведь я же еще живой
а он говорит ты просто глаза закрой
а куда я пойду говорю если здесь мой дом
как мне бросить все это нажитое горбом
на кого оставить дела я и думать боюсь
а тот же голос мне говорит не трусь
ни о чем не думай и вновь торопит пора
ничего не бойся это всего лишь игра
да кто ты спрашиваю такой отвечает мол дед пихто
ты просто глаза закрой и тебя не найдет никто
чей-то вкрадчивый голос мне говорит пора
мол настало время с прялки сматывать нить
собираться в дорогу прощаться и уходить
отправляться как всем положено в свой черед
туда где никто тебя не найдет
как же так говорю ведь я же еще живой
а он говорит ты просто глаза закрой
а куда я пойду говорю если здесь мой дом
как мне бросить все это нажитое горбом
на кого оставить дела я и думать боюсь
а тот же голос мне говорит не трусь
ни о чем не думай и вновь торопит пора
ничего не бойся это всего лишь игра
да кто ты спрашиваю такой отвечает мол дед пихто
ты просто глаза закрой и тебя не найдет никто
* * *
Пижмы и лилий душистых охапки,
смолки и клевера мед.
Квелые крылышки, усики, лапки —
бабочек брачный полет.
Между дорог одуванчик желтеет,
прячется в сонной траве.
Сказками душу голодную греет
сладкая дурь в голове.
Тень чередуя с полосками света,
тянется сосен гряда.
И никогда не закончится это.
И не уйдет никуда.
смолки и клевера мед.
Квелые крылышки, усики, лапки —
бабочек брачный полет.
Между дорог одуванчик желтеет,
прячется в сонной траве.
Сказками душу голодную греет
сладкая дурь в голове.
Тень чередуя с полосками света,
тянется сосен гряда.
И никогда не закончится это.
И не уйдет никуда.