Я домолчался до стихов,
теперь меня не остановишь,
сижу до третьих петухов,
и Аполлон теперь мой кореш.

А было время, я в друзьях
ходил у Ванечки и Сёмки,
и мы таскались на бровях,
надувшись пива из соломки.

Мы пьяны были от любви,
еще от молодости пьяны,
на дискотеке до крови
дрались и падали в бурьяны.

Серёжка Кунин, обними
гитару, словно комсомолку,
спой про пирата, не томи,
что стройную любил креолку,

про птичку на ветвях души,
ведь это юношества греза,
пират любовь не пережил,
а мы живем и в этом проза.

И покровитель Аполлон
со мной идет, глядит на встречных,
и вот я думаю: что он? —
не знающий потерь сердечных...

В феврале уже солнышко светит,
даже птички на ветках поют,
есть один магазин на примете,
там всегда вкусный кекс продают.

Я иду в магазин вдоль дороги,
солнце светит, как добрая весть,
снег блестит на земле, — в общем, боги
намекают мне, счастье, мол, есть.

Счастье есть, соглашаюсь я даже,
а покамест схожу в магазин,
там хорошие кексы в продаже,
я куплю себе к чаю один.

Мне никогда не нравились поэты,
среди актеров я любил тусить.
Поэты так неряшливо одеты,
свои стихи так любят голосить.

Актеры и актрисы поприятней,
вот только жаль — уж слишком дурачки.
С поэтами и разговор занятней,
они умней — почти у всех очки.

Одна беда — как те, так и другие
уж слишком ставят славу высоко.
Не лучше ль с продавцом из Адыгеи
дружить, друзья? С ним просто, с ним легко.

С водителем трамвая тоже можно.
Так полюби же, братец, простоту.
Но я люблю все то, что очень сложно.
Опять ступлю я на стезю не ту.

Но вот вам путь: дружите лучше с девой,
с красавицей делите свой досуг.
Но тут я вспомнил, что с Адамом Ева
наделала — и усомнился вдруг.

Быть одному, наверное, надежней.
Возможно, я поэтому один.
Но с каждым годом одному тревожней.
Ты словно водолаз морских пучин...

Так как же быть? Ответа не имею.
Зачем пишу? Я время провожу.
Я и судьбой своею не владею,
я и себя средь вас не нахожу.

Одуванчик растет у дороги —
как и было полвека назад.
Брось же взгляд мне из прошлого строгий,
будто я пред тобой виноват.

Да, я знаю, не так все сложилось,
не о том я мечтал, строгий брат.
И когда б не Господняя милость,
был бы я и сильней виноват.

Строгий брат мой, ты мальчик и только,
ты не знаешь, что значит стареть.
Семь на восемь умножь — это сколько? —
и прибавь единицу — ответь.

Это возраст мой, милый мальчишка,
ты же вечный ребенок во мне.
Понимаешь, у жизни есть «фишка» —
обмануть и утешить вполне.

Ужасаться не надо, мой милый,
и меня презирать не спеши.
Сохрани свои юные силы
для такой же прекрасной души.

Нет коварнее этой удавки,
что мы бренною жизнью зовем.
Посмотри — я стою у заправки
за бензином с машиной вдвоем.

Одиночество, скука, досада —
вот к чему я пришел сквозь года.
Но жалеть меня тоже не надо.
Отвращаться? Пожалуй, что да.

Одуванчик растет у забора —
как и было полвека назад.
Посмотри на меня без укора,
дорогой мой товарищ и брат.

Если ты товарищ не скандальный,
если ты не пьешь и не бузишь,
то поэт ты вряд ли гениальный, —
покоряй Тамбов, а не в Париж.

Есть еще народная примета, —
верная для гения печать, —
просто неприлично для поэта
жизнь <...> не кончать.

Ты еще скажи, что служишь в банке
или, может, даже кулинар.
Это не годится для огранки,
ну какой возможен тут пиар.

Если же ты скромен, это плохо,
разве Маяковский скромно жил?
Так что расчеши тщеславья похоть,
миру свое имя навяжи.

Впрочем, будь всегда чуть-чуть убогим,
ибо у коллег завистлив глаз; —
чтобы не сказали тоном строгим:
убирайся, это наш Парнас!

И еще советую, — не знаю
для чего пишу я этот труд, —
нужно быть в литературной стае,
а иначе хищники сожрут.

Впрочем, это только треп досужий,
ерничает старый маргинал,
все на самом деле много хуже,
чем я тут шутейно описал.

Я Тютчева любил когда-то,
а Фета, помню, не любил,
моя душа была крылата,
то был избыток юных сил.

Потом, свои утратив крылья,
моя душа осела вдруг,
и вот распалась камарилья
слуг истины, неверных слуг.

И я свои покинул ясли
внутри классических палат,
где я как сыр катался в масле,
где я был свой, где я был хват.

И вот дорогой заблуждений
пошел, тоскуя о былом,
оно понятно: там я гений,
а здесь — я лошадь под седлом.

Но постепенно память стерла
все, что не любит модернист,
и вот уж я, прочистив горло,
запел по-новому, артист.

А Фет... Его читаю часто
в метафизической глуши,
но он как медицинский пластырь,
перцовый пластырь для души.

Там, за горой, живет поэт,
ему примерно двадцать лет,
и он пока еще не знает,
что он поэт, но он согрет
любовью, что его питает.

Он ест яичницу, в окно
глядит и видит, что темно,
и в отражении стекольном
себя рассматривает, но
грустит в сомнении невольном.

Ведь он влюблен как Дон Кихот
в одну блондиночку, и вот
себя достойным не считает
ее божественных красот,
и, прослезившись, он вздыхает.

Но здесь оставлю я его,
пусть он грустит от своего
несовершенства, как считает;
с ним не случится ничего,
его любовь спасет, спасает.

Что делать мне, который — тут,
и за которым не придут
уже ни ангелы, ни черти,
что делать тем, кого несут
круги вращательные к смерти?..

Вот где услышать бы совет,
но здесь советчиков и нет,
разве что помнить ежечасно,
что за горой живет поэт,
и его истина прекрасна...

Колю я узнаю по прическе —
я услышал девушки слова.
Дождик лил какой-то мелкий, хлесткий,
было неуютно мне сперва.

Но когда услышал я про Колю
от девчонок, что прошли гурьбой,
стало мне теплее как-то что ли,
стало веселее мне с собой.

Девушки вот Колю обсуждают,
ты ж идешь унылый и пустой,
хорошо, что молодость бывает,
со своею радостью простой.

Апрель как строгий воспитатель,
что в класс вошел, где все шумят, —
тепло ведь было, — здрасьте, нате, —
опять мир холодом объят.

И птицы, что шумели было,
вдруг смолкли, как ученики,
и небо серо и уныло,
неужто снег пойдет с тоски?

Апрель похож на мир мужчины,
которому под пятьдесят,
он не смеется без причины,
он видел все это стократ.

И день под этим хмурым взглядом
как будто бы немного скис,
но хорошо, что где-то рядом
гуляет юный Дионис.

Картиной этой недовольный,
он переменит все на раз
и пробудит мир малохольный,
вселяя радость и экстаз.

И я свою припомню юность
под оголтелость и шумок:
весна, любовь, ночная лунность,
весь мир — во мне, весь мир — у ног...

Гагарин совершил полет,
а я еще и не родился,
а то бы, как и все, гордился,
как весь советский наш народ.

Гагарин в космос полетел,
а я через четыре года
родился только, из народа,
что супостата одолел.

Народ наш победил фашизм,
об этом знал я очень рано,
и деда, тоже ветерана,
я чтил в душе за героизм.

Я космонавтом быть хотел,
еще хотел я бить фашистов,
а рядом тополь серебристый
тревожно, сумрачно шумел.

И думал я о бытие
как о каком-то грубом деле,
в котором нет высокой цели,
и ел, тоскуя, оливье.

Я был советский паренек,
но с червоточинкой какой-то,
мне так хотелось из брандспойта
мир окатить, чтоб он потек.

Чтоб появилась чистота
и в помыслах и так, снаружи.
Но никому я не был нужен,
верней, не я, моя мечта.

И все же совершил полет
Гагарин в космос и Победа
была не звук пустой для деда...
И я родился в свой черед...

Гречневую кашу с молоком
в детстве я любил — в году каком? —
даже вспомнить страшно, это было
так давно, еще луна светила.

Странные дела творятся, друг,
забываешь многое, но вдруг
давнее во времени, из детства,
обретает видимость соседства.

Словно бы вчера я кашу ел,
с бабушкой на лавочке сидел,
и просил опять на завтрак гречку,
и ходил кормить в загон овечку.

Хорошо устроен человек —
время сходит, словно талый снег,
остается, если приглядеться,
только материнский взгляд из детства.