* * *

Смотри, наш дом и сад
заносит снегопад,
привычный московиту,
теряется из виду
смородина, а яблони
еще проявлены.

Нет ни следов ночных,
ни утренних, ничьих,
ни отпечатков шинных,
но свежевыточен
узор снежинок
и столь избыточен.

Творцу с резцом
и темнотой в глазницах
что стало образцом?
Едва ль увижу я.
Лишь капля, на ресницах
твоих повисшая.

И ты, и я у дома своего –
не те же ли подобья
неведомо чего,
неведомо куда летящие,
как эти хлопья
вокруг, легчайшие.


* * *

Отзимовавший листок,
этот последний, с дуба
ветер сдувает не грубо
майский – лишь тронув чуток.

Понизу всходит, тесня
слой прошлогодних, забытых,
новая поросль, избыток,
жизни сырой толкотня.

Там, где коснешься земли –
столько былья посгноившей, –
будущего одолживший,
прошелестев, замри.

Сорванному с черешка,
чем же тебе утешаться?
Что и за воздух держаться
силы хватает пока.


* * *

Заснуть на полчаса,
пока идет программа “Время”, и прохлада
просачивается из сада,
и долетают внуков голоса.

И больше не нужны
очки для чтения, очки для дали:
так хорошо без них детали
привычные видны.

Цветы на кружевной
салфетке в вазе, ранние пионы –
тяжеловесные бутоны
с ладонь величиной.

Когда б им увядать
помедленнее – с этим садом, с домом,
на этом берегу знакомом
смогли бы удержать?

Открытое окно,
темнеют яблони, и волны океана
уносят от телеэкрана,
погасшего давно.


* * *

Лёгшая от края и до края
голая вода,
переменчива и вечно молода,
учит, как любить, не обладая.

Сколько ни пытайся,
на поверхность не поднять со дна
солнечного верткого пятна, –
утечет сквозь пальцы.

Что еще неопытный ныряльщик
обретет, отплыв
далеко от берега в отлив, –
кроме плеч саднящих?

Нужно возвращаться,
но колеблющаяся под ним
со смирением немым
так еще чужда и безучастна.