* * *

Нет, не комната – чудо: только окно открой
или дверь отвори балконную  – лес войдёт,
и существ из сумерек полупрозрачный рой
превратит потолок в сияющий небосвод.

По-медвежьи навалится, шумно задышит ель,
вслед кусты сквозь травы ринутся напролом,
принесут на листьях, стеблях грибную прель,
пол осыпав живым, сверкающим серебром.

И пролягут тропы в зелёном моём жилье,
из коры инструменты цикады совьют, сверчки,
и пока тлеет ирисом свет в голубой золе,
потихоньку наладят, настроят свои смычки,

чтоб по голому сердцу – жилищу любви, вины –
беспрерывно, томяще-нежно водить, следя,
как сокрытые чувства прорвутся из глубины,
задрожат ресницы листвой посреди дожля.

Слушай, слушай сквозь слёзы: тебя обступает лес,
и сама ты становишься, словно смычки цикад,
частью бездны зелёной, где шорохи, говор, плеск,
где цветы, увядая, всё слаще льют аромат.

Слушай, слушай, сквозь горечь, сквозь сутолоку ветвей:
безутешное сердце целя и животворя,
прорастает голос поэзии – соловей,
чтобы ночь сторожить, чтоб не дать ей погибнуть зря.


* * *

Мой стол – живой, он разбухает в дождь,
как ветвь зелёная, что жадно тянет влагу.
Мой стол был деревом, он помнит листьев дрожь
и в синеву немыслимую тягу.

Он на просторе жил среди калин
с кистями, как закушенные губы,
и белый зной кору его томил,
трубили грозы в золотые трубы.

Бродил поэт среди теней сквозных,
в древесном храме – солнечная вера,
читал стихи, где выше новизны
немыслимая красота и мера.

Пишу, листва и дождь шумят сильней,
и чувствую, как наполняют строки
идущие от вековых корней
живительные радостные токи.


* * *

Бывают такие мгновенья,
что сердце дрожит, как листва.
По Божьему благоволенью
открылись родные места.

В песке сухопарый цикорий
и сосны, бегущие ввысь,
в воздушное синее море,
где тучи ветвями сплелись.

Рябины у древних излучин
очельями юных княжон.
Пейзаж, что с душою созвучен
и в реках её отражён.

Дома у лесных окоёмов –
наличники под старину,
и кладбище в куще зелёной,
что так разрослось за войну.

На соснах, лишь солнце пробрызнет,
смолы золотится глазурь,
и в окна порушенной жизни
слепящая хлещет лазурь.


* * *

Хорошо подниматься на эти лесистые склоны,
когда красное лето берёт золотые бразды,
слушать духов поэзии в облаке веток зелёных,
испокон обитающих здесь, как скворцы и дрозды.

Знаю, любят они шум клонящихся стеблей упругих,
незабудок ручьи, отражения синих высот,
древний шёпот колосьев, в шиповнике цепком яруги,
жёлтый стрёкот кузнечика, с листьев стекающий мёд.

Я предчувствую их приближенье, их светлое поле,
и они меня ждут, тихий зов ощущаю в крови.
Я нужна им, чтоб выразить в чутко трепещущем слове
и гармонию красок, и радость, и жажду любви.

Всё свершается здесь, как издревле и будто впервые,
и душа перед тайной небес затаённо-тиха.
Вот пульсируют, светятся тонкие ткани живые,
ещё зыбкая новь не обретшего плоти стиха.

Из живого огня воплощаются образы в строки,
лишь бы ветер беды этот огненный цвет не гасил.
А кругом дышит жизнь, и в её беспрерывном потоке
ощущаю поддержку незримых таинственных сил.


* * *

Если вспомнить о прошлом, то лучшие дни – у реки,
на отлогих песках, где слюдою и бархатом вея,
золотились стрекозы, а смолкнет жара – светляки
фонари зажигали в сиреневой куще шалфея.

А вверху на горе, где разрушенный жил монастырь,
там в таинственной мгле у часовни цвела луговина,
и под сводом сырым бузины пламенели кусты.
Говорили, что ангел хранил от забвенья руину.

Я туда поднималась – над бездной воздушной – крыльцо
и родник под рябиной, что страж караулил бессонно,
небо было так близко – лазурь обжигала лицо,
густо пахло цветами, травою печальною сорной.

И родник бормотал, а о чем, не понять, глубина
предсказаний темна, но была в них и горечь, и сила,
Я пила синий лед, как рябина, трава, бузина,
я вросла в красный холм, корни в дикую глину пустила.

И смотрела Ока голубыми очами земли,
и звала  с крутизны полететь к ней по белому зною.
А лучи – золоченые нити – сквозь сердце текли
и сплетались чудесно с живою речной бирюзою.

Я ушла и осталась, со мною, покуда жива –
Запах чёрной крапивы и белого знойного лета.
И река под горою – заливы, пески, острова –
Бесконечной дорогой божественно синего света.


ТВОРЧЕСТВО

Воздушные осы на зное,
и облако смотрит с высот,
как свет медовеет на хвое
кусками сочащихся сот.

Художница в платье лиловом,
нырнув под жасминный навес,
проходит по травам медовым,
по саду, густому, как лес.

Мольберт, колокольчик, осока,
густая крапива, осот.
Растения налиты соком,
и солнце по стеблям течёт,

по красным стволам и по сучьям,
по крыльям зарянок и ос,
по зелени хвойной дремучей
на платье, на кисти, на холст.

И, кажется, сад отгорожен
от тёмных вестей, от войны.
И сосны стоят настороже,
лучами заворожены.

И ткутся чудесные ткани,
нежней, чем цветочная взвесь,
чем белого жара дыханье,
незримы, и всё-таки есть.

И соты медового лета
и сад, преломясь в высоте,
становятся образом света,
чтоб снова ожить на холсте.

Вот облако в розовой пене,
вот тени в листве залегли.
А вдруг это что-то изменит,
отсрочит погибель земли.