Здесь транспорт идет через две остановки,
И сохнет бельишко дешевле веревки,
И злая жена исподлобья глядит,
Как молодость чахнет и бедность смердит.

Здесь дерзкий подросток читает в трамвае
Статьи о барачно-палаточном рае.
Он больше не верит шершавой звезде
И ищет невесту в дворянском гнезде.

Отсюда идет пополнение тюрем,
Из окон, завешенных марлей и тюлем,
Доносятся жалобы вдов и сирот,
Здесь носит ножи запрещенный народ.

За мусорной кучей нелепой игрушкой,
Нахохлившись, в сумерках дремлет церквушка,
Навеки забыта людьми и Творцом,
С морщинистым, грязным и кротким лицом.

Шныряет сквозняк под родительским кровом,
И ангел планирует в небе багровом,
И клячу истории гонит поэт
Кривляться на сцене своих оперетт.

И тело в согласии с вычурной модой
Расшатано утром безумной свободой,
А к вечеру тащится с тяжким трудом
Из кожи с костями построенный дом.

Готовясь за море отплыть из Сибири,
С тоской тяжелее купеческой гири,
Тайга под крылом самолета орет…
Привычно московское радио врет.

Пекутся в издательствах пышные книги,
И звезды срывают с небес прощелыги,
И смолоду копят богатство и злость,
Чтоб Родину-мать бросить псам, словно кость.

Стерегущие небо на родине хмурой
Палисадник с березой, изба – инвалид…
Городская душа под бревенчатой шкурой
Как чужая собака ночами скулит.

Изготовлю божка из сырого полена,
Крепко спит вся родня до седьмого колена:
Заслужила у Господа вечный покой
Безразмерной работой и вечной тоской.

Незаконные звезды на небе сияют,
Только темные люди об этом не знают…
В рай плывут на подземных ладьях земляки,
На сухие глаза положив пятаки.

И чудовище с носом, торчащим снаружи,
Выпив полную кружку декабрьской стужи,
Дышит каторжной грудью и шлет домовых
Мучить деток, от морока еле живых.

Душу долгим постом истерзав,
Тело бедное отдали в люди,
И презренье заморских держав
Безразлично для их самолюбий.

Даже небо с небритой звездой
Вечерами трясет от озноба,
Потому что в душе молодой
Стала царствовать черная злоба.

Тучных снов поредели стада,
А цветы превратились в оковы,
Марсиане любить и страдать
За всемирное рабство готовы.

Но чужие слова холодней
С каждым годом встречает природа,
И под тяжестью черных идей
Содрогается тело народа…

Сокращают упрямые лбы,
Как меха у старинной гармошки:
Слава Богу, что мы не рабы
И до осени хватит картошки.

И в разрывах октябрьской тьмы
На пути от сумы до тюрьмы
То кабак, то чугунное горе,
И горящая шапка на воре.

Покажется вдруг: у меня не мозги, а солома,
И жизнь – не у моря пикник, а колхозный базар,
Мы движемся, словно мишени  для молний и грома,
И на голове у подруги бушует пожар.

Навстречу попалась похожая на попугая
С коробкой конфет и букетом оранжевых роз…
Откуда идешь и куда, расскажи, дорогая?
И хвороста сколько пошло на растопку волос!

Она улыбнулась, открыв разноцветные зубы,
Один из зубов на закате  блестел, как ружье.
«А волосы мне за любовь подожгли душегубы.
Горящие волосы – это проклятье мое!

Свет жгучих волос, безусловно, сильнее лучины,
А жизнь, как посмотришь вокруг, беспробудная сонь.
В постели со мною как порох сгорают мужчины,
А вечером бабочек стаи летят на огонь».

Напротив картинной расстался я с ней галереи.
Там много портретов, мне ж дорог один натюрморт.
Его написал живописец из Южной Кореи.
Он больше, чем женщин, любил физкультуру и спорт.

Дни с каждым годом короче, а ночи длиннее,
Будни суровее, праздники злей и пьяней.
Крест на плечах тяжелее, чем крестик на шее…
Падает снег как повестка из царства теней…

Раз уж святой человек, то пришел ниоткуда.
Жаждет богатства и власти всегда прохиндей…
Вечное сердце насквозь прогрызает секунда,
Если становятся вещи главнее идей.

Чистое поле теплей, чем чужие хоромы,
Где за смертельные игры на чай подают,
В царском пальто из завязанной в узел соломы
Ищет поэт под опущенным небом приют

В землянках стряпают оладьи или драники
С корой берез и запахом полыни…
Петр Чаадаев говорил: мы странники –
Хранятся в душах русские святыни.

Нам сроду чужд пьянящий запах выгоды
И гомон рынка с детства ненавистен.
У нас не созревают даже выводы,
Возвышенный обман дороже истин.

Висит угроза самоистребления,
Нет чистых рук для исполненья Слова,
Но светят три  божественных волнения,
Запечатленных гением Рублева.