* * *

...И почудится — времени нет.
Эта птица, что впаяна в свет,
в бесконечную осень,
этих ив неподвижный пожар
и ветвей отраженье — как дар
на блестящем подносе.


* * *

Где тайна есть, там тянется дорога —
она в окне, и пусть за ним стена, —
она живому зрению видна.
Так мальчик, вдруг застывший у порога,
не в сад глядит, а в будущность свою,
так куст осенний клонится к огню,
так рвётся сумрак из саманной клети.
И я порою чую этот ветер.


На тех окраинах

На тех окраинах, где всё уже случилось, —
пропел петух, и липа отворилась,
впустив в себя не пчёл, а пустоту,
репейник высох, и погасли воды
озёрные, и тишина природы
в немую обратилась темноту,
что делать мне?
Ещё не стал я прахом,
ещё объят и трепетом, и страхом,
и не изжил ни памяти, ни снов...
Горит звезда. Летит ночная птица.
И может быть, ещё со мной случится
и свет, и ветер,
мне несущий зов.


* * *

Помашу — не заметит
из своей тишины.
Человек на две трети
только память и сны —
в своих сумрачных ливнях,
в своих нежных снегах,
в золотистых и длинных
обжитых облаках.
Если б даже хотели
здесь продлить и сейчас,
стародавней метелью
вдруг окутает нас.


* * *

Медленно лист пролетает сквозь дым.
Вот провернулся ключом золотым
в скважине зыбкой воздушной —
и потянуло давнишней зимой,
детской румяной с мороза щекой,
сладкой слезой простодушной.


Моему соседу

"Приходи, посмотрим в моё окно,
там ночами такое идёт кино —
Бог стоит меж мёрзлых тыквин и кабачков,
ангелы тихо ходят или лежат ничком —
только крылья красным огнём горят,
и они о чём-то радостном говорят,
хоть их речь — лишь пенье одно в конце,
но поют о детстве, матери и отце".
Я однажды ночью к тебе приду
и налью вина, разложу еду.
А потом мы выключим в доме свет,
чтоб увидеть то, чего в мире нет.
И быть может, ангелы нам споют
про ушедший праздник, былой уют,
нарисуют пламенем мне отца —
снеговых ветров или снов жильца.
Я приду, включу в темноте окно,
и всю ночь мы будем смотреть кино,
фильм про то, чего в мире нет...
В огороде Бог зажигает свет.


* * *

Зимней тьмою долговязой,
горькой сумрачной водой
неотступно, неотвязно
бездна ходит за тобой,
становясь порою кошкой
или старым псом хромым,
то открыто, то сторожко —
шаг её неотвратим.
Бесприютна, бессловесна,
ходит, дышит за спиной,
пряча взгляд смертельный,
бездна, приручённая тобой.


* * *

Ястребиный простор. Вдоль дороги — охота.
Терпеливые птицы сидят на ветвях.
Безошибочный взгляд,
и мгновенность полёта —
и мышиная смерть в опустевших полях.
А на них лишь ветров одичалых шаманство,
и полёвку не спрячет ни бурьян, ни стерня.
Ястребиный простор.
Взгляд прямой из пространства
ледяным холодком проникает в меня.


* * *

Никакого побега не надо,
шага в сторону,
взгляда за ветер…
Нам довольно пустынного сада
при закатном неистовом свете.
Это дерево, в небе летящее,
это музыки мощь бестелесная.
Это здесь. это вот — настоящее,
хоть земное оно, хоть небесное.


Ночью

Обжитый мир.
Исхоженные сны.
Но так порою хочется другого…
И долго тянешь невод тишины,
чтоб выловить мерцающее слово.


* * *

Я буду жить
и в яви, и во снах,
в земле гудящей, в птичьих небесах
и в светлой одуванчиковой сфере,
которая скудеет на ветру.
Я буду жить, покуда не умру —
и будут вновь распахнутые двери,
а там за ними — птицы, небеса,
зависшая над грушею оса
и стол, накрытый скатертью короткой,
и резкий запах скошенной травы,
и отраженье вечной синевы
в ковше с водой доверчивой и кроткой.
Я буду жить.