С самого начала в школе я отличался прилежанием. Это мне удалось унаследовать от мамы, работавшей бухгалтером: в ее скрупулезной возне с цифрами, что утра до вечера танцевали перед глазами (а она была их балетмейстером), требовалось исключительное внимание и неустанное бдение. И она меня воспитывала в духе уважения ко всякому повседневному, пусть иногда скучному, въедливому, но очень нужному труду. Я любил этот школьный труд: старательно, жирными чернилами выписывал на уроке и дома буквы алфавита, складывал из букв слоги, из слогов — слова, а потом из слов — целые предложения. Когда мы начали изучать числа, подружился и с ними, но цифру «2» не уважал, как и мама — и двоек у меня не водилось. Не жаловали мы и цифру «3»: прилежание брало свое. Да что там, у нее портилось настроение, даже когда я приносил домой «4». А вот пятерки она считала единственной цифрой, достойной ее уважения.
Но учеба, как и жизнь — не безоблачна. И порой прилежание не имеет никакого значения. Нет, первая двойка появилась не сразу. Я даже не помню, была ли хоть раз двойка по чистописанию, хотя заслужить ее было проще простого: мы писали чернилами, и в последний момент в тетради могла появиться нежданная клякса. Речь о двойках на следующих этапах, которые следуют за этим, начальным, когда мы выучились читать и писать, вычитать и умножать. Первой цифрой «2» меня одарили на уроке ботаники, когда я почему-то не мог разобраться в тычинках и пестиках: как-то не тянуло меня ковыряться в таком таинстве природы.
Ну, а второй раз этой цифрой я был удостоен как раз за, так сказать, неправильно избранный способ орудования цифрами. На уроке математики учитель, Константин Иванович, худощавый энергичный человек средних лет с острым живым умом, опрашивал домашнее задание. А накануне наш класс отчаянно сражался на футбольном поле, что на заливных лугах, со сборной школы, и мы, мальчишки, были ужасно расстроены. Проиграли из-за случайного гола: мяч на кочке подскочил, и Санька Соломкин, вратарь, не смог взять его. Расстроились так, что не до уроков было, в смысле домашних заданий. На следующее утро перед алгеброй решили: скажем, что решили задачки устно, и все дела.
И вот урок. Математик, как всегда, бодро вошел в класс и начал опрос. Первого спросил Кольку — самого ленивого (на поле он был в запасе) — тот сразу ответил, что не сделал. Константин Иванович, как бритвой, отрезал:
— Садись, два.
Второй, Петька (он играл полузащитником), сказал, что сделал устно. Математик:
— Отвечай.
Тот замялся. Что-то промычал и смолк.
— Значит, не сделал. Садись, два. Петька рухнул, как мешок с брюквой.
— Та-а-к, — протянул Константин Иваныч и подошел к моему ряду. (В классе, как и на футбольном поле, я занимал позицию правого крайнего.) Неподражаемый учитель сделал паузу и — как в гонг ударил:
— Лебедев!
Мои товарищи замерли в ожидании. Смутно предчувствуя неладное, но не думая о роковом исходе, отзываюсь:
— Я все сделал, но устно.
— Отвечай устно, — продолжил разоблачение преподаватель, сам страстный поклонник парадоксов. Я вышел, по памяти выполнил первые два счета — дальше память уже не позволяла — и остановился.
— Садись, два, — вынес свой приговор математик.
Еще одну двойку мне удалось заслужить в школе на уроке военного дела. Этого урока парни ждали с нетерпением: нам предстояла стрельба из малокалиберной винтовки. Мы вышли к безопасному месту у дальнего заросшего пруда, где было устроено временное стрельбище (школьного тира в то время не было), преподаватель расчехлил винтовку, и негласное соревнование началось. Каждый получил по три выстрела. Дошла очередь до меня. Я прищурился, прицелился — мишень, как в тумане, от напряжения прослезился, но нажал курок. Еще раз и еще… Когда все закончилось, мы побежали смотреть, что получилось. Кто-то стрелял лучше, кто-то хуже. Смотрим на мою мишень: все три моих пули — вокруг заветного круга, в «молоко». Итого: два балла, двоечка. На следующий день я был объявлен как главный специалист по молоку. А через неделю выяснилось, что у меня правый глаз близорукий! Мишень-то я почти не видел! Значит двойку надо ставить за зрение, а не за стрельбу. Впрочем, я же не в небо попал!
Третьей двойкой я был награжден в вузе, но не в бытность студентом, где привык отмечаться другой, любимой, цифрой, а при сдаче кандидатского минимума. На экзамене я излагал события, привязанные к одному из съездов жесткого периода борьбы партии большевиков.
— А сколько человек сидело в президиуме съезда? И кто, поименно, — вдруг поставил вопрос ребром экзаменатор. Вразумительного ответа на эту сложную математическую задачку я дать не мог, и исход экзамена был предрешен.
Теперь обо всем этом можно вспоминать с улыбкой: мало ли что при жизни не так оценивается. И многое можно даже понять. Но главное, чтобы тебе за всю жизнь кто-то случайно не поставил вдруг жирную двойку.

Егор Рукосуев с утра был полон самых смелых планов. Его так и тянуло совершить что-нибудь этакое, отчего бы все ахнули и понесли его, как когда-то заслуженного тренера ЦСКА Тарасова, на руках, а он бы сверху смотрел на весь мир глазами победителя.
Нет, ему и раньше всегда хотелось что-то сотворить, особенно когда в разгаре был хоккейный зарубон, и его любимая команда — середнячок третьей лиги — в отдельные моменты показывала зубы, и тогда с трибун неслось могучее и неукротимое «Шайбу!», «Шайбу!» И маленький каучуковый диск не выдерживал и залетал-таки в ворота противной чужой команды. И не было ли все это чудом, которое он вершил, подпрыгивая на трибуне и размахивая руками, как двумя клюшками, в неудержимом порыве охотничье-спортивного азарта?
Было. А сейчас не сезон. Лед давно растаял, его любимую дружину спровадили в отпуск, а он жаждал подвигов. И вот, для начала заглянув в соседнюю «шайбу» (ему, кстати, очень нравилось это название) — с благородной целью поднять настроение, он решил исполнить свое давнее затаенное желание и посетить… зоопарк.
Побродив по улочкам и аллеям звериного городка, Рукосуев подошел к вольеру с тигром, с видом заговорщика поманил того, а когда пятнистый не удостоил его внимания, он, чувствуя огромный заряд кипучей энергии, решительно просунул руку через ограду и показал ему кукиш. Собственно, почему я не могу показать тигру кукиш, рассуждал он. Имею право. Хоть верблюду, хоть леопарду. В конституции же ничего не сказано про это. А что не запрещено, то разрешено. Вот кормить животных чем попало не положено — об этом даже табличка у входа висит, а насчет кукиша — дело рук хозяина руки. И про мусор тоже написано. Ясное дело: тому, кто сорит, позор и всеобщее презрение — пусть он своим мусором подавится. Но я же не мусорю.
Или возьмем обнимание перед звериной клеткой. Раньше тех, кто обнимался на улице, позором клеймили, но сейчас-то никому до этого никакого дела. Не нравится — отвернись. А перед клеткой — что плохого: тигр посмотрит на такую сцену и самому захочется вне очереди порадовать зоопарк маленькими тигрятами.
Так рассуждал Егор Рукосуев. Но не тигр. Тот огляделся — вдруг руку видит. А он же не хоккеист, только что заколотивший шайбу: не бежит, сорвав шлем и распустив гриву, как канадец Эспозито, к вытянутым рукам, чтобы пожать их, и не бросает после игры в азарте преданным фанатам свою клюшку. У него не только гривы — даже клюшки нет, и вообще он вовсе не на коньках, а на когтях. Он — самый что ни на есть тигр и всегда держит это в своей тигриной голове. А вольер, какой бы большой он ни был — это не хоккейная площадка. В нем нет ни ворот, ни судьи. Ему, тигру, тут никто и не свистнет. А если бы свистнул — все, считай конец игры.
В общем, видит тигр: в ограде чужая рука торчит. И кукиш показывает. И глаза как-то хищно горят. И думает: что бы это значило? Да как он посмел? Я же здесь самый сильный — а этот тип что выпендривается? Сейчас мы ему покажем!
Тигр одним прыжком махнул к выставленному кулаку и хватанул его, обезоружив угрожавшего типа, что стоял на задних ногах. И хладнокровно отошел в середину вольера.
Равновесие в природе было восстановлено.

Время у нас нынче деловое, хваткое. Кругом цифры, аргументы, факты.
Все зримо, конкретно. Некогда антимониями заниматься, ни к чему лишние словеса разводить. Каждый тебя в лоб, как счетная машина, рассчитывает.
Вот, к примеру, для начальства ты номенклатурная единица, для бухгалтерии — 39900 минус подоходный, минус страховка. Для коменданта — 23,5 метра полезно/бесполезной площади, для продавца секции «Сорочки» шея 41 размера, для прохожего — человек два уха, для пройдохи — ни два ни полтора, для ГАИ — «Пежо ХА 202 Э», для терапевта — 140 на 70, для сантехника — 2 куска с половиной плюс корочка с икорочкой, для соседа — пиджак за 1499 рэ, для бюрократа — ноль без палочки, для портного — кругом шестнадцать, для администратора гостиницы — три, если деревянными, и «Коркунова» в придачу, для матери — первый, для завистника и бездаря — последний.

— Кругом беспредел, каждый день выживать надоело, — посетовал он.
Ему: Будьте великодушны, думайте о судьбах человечества.
Он: Экология в агонии, дышать нечем.
Ему: Ах, листопад, ах, листопад!
Он: Мошенники и прохиндеи донимают, то и дело деньги из кошелька выуживают.
Ему: Все мы маленькие песчинки в этой огромной вселенной.
Он: Пища — одни нитраты и химия, в желудке — сплошной Чернобыль.
Ему: Вы любите Брамса?
Он: Коррупция пышным цветом расцвела, честному человеку не пробиться.
Ему: Почаще ходите в цирк!
Он: Денег не хватает, до получки дотянуть не могу.
Ему: Сумел же Чкалов на «соплях» дотянуть до Америки.
Он: Мысли о неверности жены мучают.
Ему: Попробуйте запереться в темной комнате, помогает.
Он: Всю жизнь подножки ставят.
Ему: Учитесь летать!
Он: Здоровье запущено, о путевке в санаторий и мечтать не приходится.
Ему: Запишитесь на курсы подводного плавания.
Он: Осточертела мне такая жизнь!
Ему: От души желаем вам здоровья и счастья!

— Разрешите?
— А в чем дело?
— Я по личному вопросу.
— Какому?
— Чувствую большую несправедливость. Да я же вам… В общем, обижен.
— Но это не к нам. Обратитесь к А., он руководитель отдела по делам обиженных. Вот он все и решит.
— Обращался: бесполезно. Прямо не знаю, что и делать.
— В таком случае вам прямая дорога к Б. — председателю комитета по делам не знающих. Это цокольный этаж, второй поворот, третья дверь налево. Вы не были там?
— Был. Они сказали, что я знаю, только притворяюсь.
— Значит, вам к В. — по делам притворяющихся.
— Почему? Я не согласен.
— Тогда вам к Г., он замначальника по делам несогласных.
— О чем вы говорите? Я нe просто не согласен — я возмущен!
— Замдиректора по мелким возмущениям Д. принимает по понедельникам с 14 до 14-30.
— Причем здесь Д.? Меня же ущемили!
— Ну что же вы молчали? Идите немедленно к Ё., в отдел по делам ущемленных.
— Пройденный этап. Там занимаются ущемлениями отдельных органов. А у меня глобальное ущемление. Да что там говорить! Меня, но-моему, просто не замечают.
— Тогда запишитесь на прием к Ё. — завподотделом незамеченных. Но учтите, там большая очередь.
— Не записывают. Говорят, что меня уже давно заметили. Неужели я потерян?
— Если так, то извольте к Ж., главному секретарю-референту по делам потерянных. Он крупный специалист в этой области.
— Заглядывал — никакого просвета. У них совсем другой профиль — наркологический. Я не вижу выхода.
— Тогда все очень просто. Комитет по безвыходным положениям — дверь направо, комиссия по делам невидящих — дверь налево.
— К сожалению, и эти двери мне не открыли. Говорят, не туда. Какая вопиющая несправедливость!
— Извините, комитет по делам вопиющих во главе с З. преобразован в комитет по делам наводнений во главе с И…
— Вот никак в толк и не возьму: куда деваться?
— Хм. А вы не пробовали к Я. — по делам бестолковых?