Влюблённый в Землю,
Велю себе восходы! и закаты,
Люблю себе могучие рассветы велеть оленьим рёвом.
Любо мне, любо губы лютневой музыки цикад целовать,
Лепо, мне лепо песни старинные славян моих листьев петь,
Сладких-пресладких утренних рос хороводы водить,
Славу оратаям своим, шмелям, сердцестана рокотать...
Вечности нежной когда-то с утра
Весь я тобою, одною тобою рекою нежен,
Утро неисповедимой красоты это ты —
Мудро... Праджняпарамиты* твои ланиты,
Могучие восходы и закаты,
Певучая, лёгким ветерком, с утра ты...
Лада, моя лада, снежных песен моих,
Ласточка-подружка нежных вёсен моих,
Ими, хмельными,
Имя твоё пить — быть навсегда или не быть...

I

И сотворил Я беглянку мою,
И обращалась она то в рыбу, то в птицу, то в баобаб, то в тигрицу,
Текла от Меня разноцветной волною жизни,
Тело своё от Меня в многообразии пряча.
Я же её догонял и, чтобы навеки оставить с собою, овладевал
Яростно, страстно, неистово,
То в баобаб обращаясь, то в тигра, то в птицу, то в рыбу,
То есть творя из косной живую материю...
Мать Индия, в твоей утробе
Мати-земля легка,
В ней двигаюсь легко, как в сдобе
Миров перворука.
Я чувствую себя как дома
С лепёшкою в руке,
Так вдруг бывает всё знакомо
У эволюции в витке.
Здесь мама мыла бога Раму,
И не едят коров,
Здесь человечество упрямо —
За пазухой богов,
Одеты в сари, как невесты,
И бороды из хны,
Пока пахтают боги тесто
Из мира и войны.


II

При виде этих наших родственников,
Кришна, сошедшихся для битвы,
Подкашиваются мои ноги, пересыхает рот,
трепещет моё тело, и волосы становятся дыбом...
Махабхарата. Бхагавадгита

Возможно, это был индус или непалец,
Восемь миллиардов блаженных мимических мышц его лица улыбались,
Трудолюбивая его улыбка неизвестно о чём в вагоне хмуром метро
Тронула моё иудео-христианнейшее мусульмано-даосско-буддийское сердце...
На фоне задумчивости или печали дорогих моих соотечественников
Надо же так светло улыбаться.
Русский ли ты добродушный или бурят хитромудрый, украинец весёлый,
                                                                                                 премудрый еврей
Родина, вероятно, у всех одна — эта божественная улыбка.
Останавливающая время, — мне нравится в ответ останавливать время,
Историю завершать битв за место под солнцем,
Бесконечность дурную великих и малых братоубийственных войн,
Битв укрощать — упанишадой улыбки — свирепую махабхарату.
Те же, родные по крови, ради кого эти мечты о счастье,
Теша своё самолюбие, сегодня сошлись убивать друг друга,
Из тел своих храбрых изроняют жемчужные души в обеих ратях —
Тести и наставники, шурины и свойственники, отцы и сыны, внуки и деды,
Ты, Господь Кришна, всё-таки благословил эту войну,
Так ли это было нужно — братьям уничтожать братьев, исполненных демонами,
Возницей гнева Божия
Своего — несравненного Арджуны,
Вожжи боевой колесницы отпускаешь над
Курукшетрой, и любые грехи...
Не знаю, чем подсвечиваешь лица —
Какой-то незнакомый свет —
Не нужно сожалеть, не нужно злиться,
И смысла в ненависти нет.
Откуда сил берёшь на эти краски,
Бурля по площадям толпой,
Индийской неги панибратской
Покачивания головой.
И я с планшетом в радостном угаре
Смиренно волочусь за каждым сари,
А повод дай, и вправду тут
Как дети пляшут и поют.
И ларьки повсюду пёстрые,
Словно в наши 90-е,
По-над Джайпуру сам-большой
Мне слон кивает головой.
Вдоль трасс навстречу бугенвиллия,
Когда-то из Перу, не то Бразилии,
Кровавый каждый лепесток
Колонизаторам намёк...
Считается тут город малым,
Двухмиллионник — едут как попало
На мопеде всей семьёй,
Да с индийскою душой.


III

Вы, проходящие мимо прелестницы юные,
Нисколечко не тяготящиеся смыслом жизни,
Небом птичьей правоты увенчанные,
Нежные и трудные своей пригожестью,
Скольких пленить вам пребудет просто,
Лакшми кудряшек,
Зиты и Гиты ресниц...
Чистые, слёзные души.
И вот, я — мнящий себя исполином —
Совсем не из ваших фиолетовых снов,
         хрупконожки, безродные дочери грусти.
Там, куда вы идёте,
                    величавые своей пронзительностью,
Вас ожидают многолетние руки
                                        неумолимой Кармы.
И мне — бесконечному юноше птиц —
Уже не дарить вам цветов гималайских, поросших дождём...
У жизни, у обветренной, спроси,
Зачем она, запрягши свиристеля,
По бездорожью ночи колесит
Вселенскою телегою — без цели.
Как будто безутешная вдова,
Как будто обезумевшая с горя,
Она вся — сон, вся — синь, вся — синева,
И бездна непосильная во взоре.
И пелена в обугленных очах,
И лик её в улыбке умилённой,
И плачущий младенец на руках,
Безумием её воображённый...
Никто, никто из нас не сотворён,
Мы только — синь, мы — Сансара**, мы — сон,
У жизни мы несбыточные дети,
И плач души над бездною времён
Не осенит отечески бессмертье.
Невоплотимы... знаем ли о том!
Бесплотные во времени плывём,
Лишь иногда мы восстаём из грёзы
И оживаем в воздухе ночном,
И льём воображаемые слёзы...


IV

Та, которую обнимая,
Ты испытывал наслаждение,
Это всего лишь скелет...
Бодхичарья-аватара, глава VIII

Применяю йогическую практику "изыди!",
Представляю материи божественную плоть куском разлагающегося трупа,
О которой сказано — зело хорошо,
Ом, Мимолётная, не введи мя во искушение!
Фасеточным зрением буддиста вглядываюсь в Её пустоту пустот,
Фак, всё равно проваливаюсь в лермонтовскую русалку в русалке,
Главное, глаза, откуда не вырваться живым, Боже, как мне в них не глядеть,
Глади её кожи не жаждать, прекраснобёдрой, терпкие пики сосков...
Глад и мор насылаю тараканам в моей голове,
Глаз оторвать невозможно, умоляющих, алчных.
И ведь всё понимаю — Она и есть смерть, тлен несущая,
Но ведь — по образу и подобию — Она и сингулярность, и вечно сущая.
Из вчерашней жизни моей, из вчерашней жизни
Мне послал тебя жизни Всевышний,
Твои губы червивые, видишь, здесь лишни,
Сотворил тебя Вишну из вишни.
И хотя никогда, никогда не умру я,
Только дай мне такую тебя, только дай мне такую,
И от счастья и нежности смерти не чуя,
Только дай мне тебя, твои губы воруя.


V

Медленно протяну
ладонь протяжённостью в два дециметра,
Протяжно тебе будет
и мне,
ибо глубинная рыба она — голомянка,
что водится только в Байкале,
что только в твоей нежности может водиться,
и след её — кость лучевая
от самого что ни на есть моего локтя
до самого твоего невесть из каких
счастливых случайностей и причин
плещущего плеча...
где множество сладостных множеств
собой составляют единство Единственной,
где вечное слитно с мгновеньями,
так женщина слитна с коленями,
и где не бывает повторов
неповторимой...
Как на вершинах гор добыть мне мумиё,
Какая же Нирвана без Неё,
Как бытиё без бытия живого,
Как смысл всего, где смысла никакого...
Не смея разомкнуть желанных губ,
Музыку я разъял, как труп,
Материю превозмогая йогой,
Как бы коллайдером частицу бога.
Но не бывает дыма без огня,
Нирвана — это битва за меня,
Как в зверя заточённая молитва,
Как, впрочем, нежность — это тоже битва…
И ниспадая, как штора, и застывая, как рыба,
чувствительность в два дециметра
становится больше, чем просто чувственность —
самой действительности тоньше,
самой замедленности дольше,
когда, выпрастываясь из человечины,
ниспровергая материю,
уносится в терра инкогнито
свободным течением
в течении
поцелуя...


VI

И будучи пусть даже последней тварью,
Я буду жить распаду вопреки,
Обугленный, в горниле выживанья,
Бабуином я буду прыгать радостно по веткам!
Страданий убегать зачем?
Желаний да буду цветущим лугом,
Причём, для счастья мне хватило бы немного океанов,
Пригоршни планет, шмеля в цветке...
Бессмертие зову —
У смерти вырвать клок звёзд и бездн.
И как мне разлюбить ловить губами,
Стихами — материи девичий пульс...
И как мне быть с мечтами?
Пускай бессмертие меня разбудит утром рано,
Хочу шерханом полосатым бродить в тайге амурской,
Ручью студёному безмолвно поклоняясь...
Я люблю умирать на широких лазоревых зорях,
На просторной ладони земного шершавого завтра,
На пуховых до слёз горловых соловьиных раздольях,
Где пичужья и божья светло исполняется правда.
В первородных лучах высоко преломившейся бездны,
В самородных садах уносящейся прочь поднебесной,
Я люблю ощущать соловьиную трель измерений,
Сухожилья труда, голубые прожилки мгновений.
Осязать навсегда, что всего мне дороже на свете
Треугольник души, несогласный с окружностью смерти,
Когда горечь во рту, как ребёнка очнувшийся гений,
Когда мир ещё я, когда ветер ещё дуновенье...


VII

Там, где ветер дремучей рогожей, —
Ребёнка вижу пречистой росы,
Тишиною сладчайшая кожа,
Изумрудной травою власы.
Там, где ветер придуман о дали,
Где ресницы луною легки, —
То травы голубой лебеда ли,
Где волна за волною мягки.
Где ночь тончайшей работы,
О сердце, того не забудь,
Когда, неземное, могло ты
И не уставало ничуть.
И не пробуждалось собою,
Как любою пичугой сосна,
Где выдашь себя с головою,
И болью мучительной сна...
Я брезжил...
Передо мной роился хрупкобёдрый язык дьявола Мары,
Троился голубь с клыком вместо клюва, и вместо пары крыльев — один тяжкий
                                                                                                            хлопок по плечу,
И тридцать три воина Гэсэр-хана,
Тридцать молодцев Черномора
                с бегущими галактиками у ног.
И ещё прорубь, проколотая где-то в неандертальском Байкале, зияя поодаль бабочкой,
И заяц из кулака о двух пальцах на безысходной, как рвота, общажной стене...
Гималайцы ещё не умели сходить с вершин,
Китайцы ещё пользовались единственной гексаграммой,
Ещё не вылупилась из яйца первая гимнософистка Феникс,
И эти тысячелетние трудности роста шеи жирафа...


VIII

Родился, весь синюшный и вечно дрищущий
Со слов покойной мамы,
Эвакуированным был в деревню, еле дышащий,
В лесостепную глушь Закамны***.
И вспоенный кобыльим молоком,
Румяным толстощёким колобком
Катился дальше, от дедушки и бабушки,
Сюда, где с пылу с жару мамины оладушки
Улыбок местных, где цвета лис закаменских
Собаки в Индии. обычные собаки,
Но странно тихие... Среди построек сталинских
Чуть не убился с шестого этажа общаги
От безответных чувств — уж сорок лет назад, а тут,
Как дети, пляшут и поют. Наивный Болливуд
В сто тысяч раз прекрасней и мудрее Голливуда,
Вдруг понял я, проснувшийся, как Будда...
Счастливые, увидеть вы могли бы
В глазной хрусталик мудрецов,
Как бы из грёз несбыточных улов,
В нирване вод резное тело рыбы
В студёном холодце из леденцов
Работы бездн и мудрости без слов,
Играющий неведомые нимбы
По совершенству строгой чешуёй,
И намертво, и наглухо немой,
И сахарной схороненный струёй,
Круги кругов и синие изгибы
Вершащий небожитель под водой...