— Как, говоришь, звать? — переспросил староста. — Николай? Больно мудрёно для наших... Николой будешь. Но ты не переживай, народ в селе приличный.
Впрочем, сам староста выглядел не особо прилично. Крепкий невысокий мужичок с растрёпанной бородой был явно подвыпившим. Либо страдал повышенным давлением, отчего его лицо раскраснелось до безобразия. Перегар это, правда, не объясняло...
— И хвори обычно обходят стороной, — продолжал он. — Так что знахарской работы немного.
— Да я в общем-то не знахарь, — осторожно отозвался Никола, чтобы и старосту не обидеть, и себя в обиду не дать. — Лекарь, с образованием.
— Ну, пусть лекарь, — пожал плечами староста. — Вон и изба твоя.
В избе было сыровато, но после уличной жары любая прохлада в радость. Две комнаты — одна поменьше, другая попросторнее. Стол под иконой, две косо сбитые лавки, печка из мрачно-красного кирпича да ход в подпол. Никола тяжело вздохнул, впрочем, к чему-то такому он себя и готовил с тех пор, как узнал о переводе в село.
— А с прошлым что стряслось? — поинтересовался он.
— С Сенькой-то? Да запил, бедолага. Не то с тоски, не то ещё от чего. А потом в лесу сгинул, так и не нашли. Ну что, за приезд по маленькой?
— Так у меня нету.
— А мы и сами богаты. — Староста спрыгнул в подпол и вылез с початой бутылью. — Говорю же, приличный народ — даже не утащили. Хотя, может, покойницы убоялись.
— Какой покойницы? — сглотнул Никола.
— Да померла вчера баба Нюра, — проговорил староста, разливая мутную жидкость по глиняным чаркам. — Снесли сюда, к тебе то есть. У всех ледники уже никакие, а тут добротный. Но ты не переживай, завтра Гаврила придёт да заберёт. Ну, будь здоров!

* * *

Пожелание старосты не помогло.
На следующее утро голова болела так, что, кажется, Николе самому бы не помешала помощь лекаря. Озираясь в поисках брюк — отчего-то перед сном снял только их, оставшись в измятой рубахе, — он заметил на столе кувшин. Доковылял, принюхался — вода, слава богу. Неужто староста позаботился? Опустошил в несколько больших глотков, но, конечно, не хватило.
Вышел из избы. Солнце жарило похлеще, чем накануне, и пить захотелось сильнее. Оглядел огороженный клочок земли, на котором помещалась изба, куцая яблонька да безлистные кусты. Колодца в поле зрения не было.
Восстанавливая вчерашний день — сопровождалось это вспышками боли то в затылке, то в висках, — Никола припомнил, как они со старостой проходили колодец, пока тащили чемоданы к избе. Староста ещё нахваливал местную воду, якобы целебную... Далее воспоминания путались, да и голова начала трещать так, что Никола доверился чутью и, выйдя на пыльную дорогу, повернул налево.
Село оказалось довольно большим — Никола подметил это ещё накануне, — дома выглядели ухоженными, не в пример его почерневшей от времени и дождей избе. Но с похмелья они расплывались в яркие пятна на периферии зрения и отчего-то раздражали. Благо, долго страдать не пришлось — на ближайшем перекрёстке высился оголовок колодца с лебёдкой.
Вода по большей части лилась мимо рта, отчего Никола утолил жажду только с третьего ведра, зато после непроизвольного ледяного душа начал помаленьку приходить в себя. Он даже нашёл силы поводить глазами в разные стороны, хоть эти движения и отдавались резью внутри черепа. Дорога, по которой он ковылял до колодца, упиралась в лес. Пересекающая её тропинка уходила вниз, к бесконечному полю, рассечённому вдали тёмной полосой реки. "Не так уж плохо, — подумал Никола. — Глядишь, не сопьюсь, как прошлый лекарь".

Он повернулся, чтобы двинуться к избе, и вздрогнул — дорогу преграждала скрюченная старуха в тёмном тряпье, напоминавшем рваные мешки из-под картошки. Приглядевшись, Никола всё-таки различил пыльный сарафан и несколько платков, в которые старуха зачем-то укуталась в жару.
— Ты кто будешь, милок? — проскрипела она.
— Ле. Лекарь, — отчего-то сбился Никола.
— Лекарь? Это как?
— Ну, как. — Никола, преодолевая головную боль, покрутился туда-сюда, с трудом подбирая слова. — Знахарь по-вашему, во!
— А, знахарь, — протянула старуха. — Дело хорошее! Вместо Сеньки, значит? Тоже, гляжу, пьющий?
— Да я это... — Никола почувствовал, как краснеет. — Староста ваш... За приезд.
— Ах староста? А чего ж он молчит, ирод поганый, что тебя к нам прислали? А то как Сенька пропал, так разогнуться не могу. Загляну к тебе, значит. Ты же в Сенькиной избе? Где ещё Нюрка лежит?
— В Сенькиной. — выдавил Никола, вспомнив про неожиданное соседство.
— Загляну-загляну, — кивнула старуха и, пошатываясь, медленно поковыляла в сторону поля.
Никола поплёлся обратно. Заходя в избу, подумал, что стоило бы захватить к колодцу ведро или хотя бы кувшин, чтобы принести воду в дом. Уже собрался было идти обратно, как из подпола донеслось постукивание. Промелькнула мысль о Гавриле, — пришёл, видать, забирать, — вот только ход в подпол был прикрыт. "Что за дела? — подумал Никола. — Темно же, неудобно. Послышалось?" Но тут снизу явственно раздался звон, будто что-то жестяное свалилось на пол. Никола дрожащими руками — не то от похмелья, не то от страха — подцепил доски и аккуратно приоткрыл ход.
Из подпола дохнуло прохладой и запахом солений. Темнота рассеивалась мерцанием тёплого света, словно где-то внизу, вне поля зрения, горела свеча. Лампадку поставили у покойницы? В леднике-то? Никола медленно опустился на колени и сунул голову под доски.
Подпол оказался шире, чем изба, уходя вбок под землю. Брёвна по трём сторонам повторяли контуры внешних стен, а в дальней стене, выложенной из кирпича, была приоткрыта деревянная дверь, которая и вела в ледник. Свечное пламя извивалось тенями на рыхлых ледяных глыбах и укутанной в белое фигуре, лежащей на досках. А потом Никола увидел, как из-за дверного проёма показалась чья-то голова и начала медленно наклоняться к покойнице...
Никола от неожиданности вскрикнул. Голова тут же отпрянула, и кто-то, вероятно её обладатель, вполголоса выругался.
— Ты что там, а?! — Никола постарался спросить максимально грозно, но голос сорвался на визг.
Никто не отозвался, из ледника донеслось только неловкое кряхтение.
— Чего молчишь? — продолжил Никола чуть спокойнее. — Выходи давай!
Свет стал ярче, а тени задёргались сильнее. Из ледника, поддерживая подсвечник, вышел мужик лет сорока, в ватнике с криво обрезанными по плечи рукавами. Лицо его было обмотано тряпицей — навроде платка, смещённого с макушки на щёку, — из-под неё торчали острые скулы. Чувство опасности сменилось у Николы жалостью.
— Ты Гаврила, что ли? — спросил он. — За бабой Нюрой?
— Не, Авдей я, — мужик воровато огляделся, а потом посмотрел на Николу. — А ты новый знахарь?
— Лекарь. Николой звать. Ты, Авдей, чего тут делаешь?
Авдей отвёл взгляд.
— Да помощь Нюркина нужна. — проговорил он.
— Какая помощь? — удивился Никола. — Она ж того.
— А вот, — Авдей указал на тряпицу.
— И что?
— Ну как... — Авдей широко открыл рот, ткнул пальцем в нижнюю челюсть и выговорил невнятно: — Зуб болит. А тут она.
— Так.
— Ага, — Авдей заискивающе посмотрел на Николу. — И я её за палец укусить хотел.
— Что?! — вскричал Никола. — Зачем?!
— Как зачем? Чтобы унесла с собой. Её ж завтра похоронят, а с ней и боль мою. Только не успел, отвлёк ты меня. Кусну, а?
— Да ты сдурел, что ли?! Нет, конечно!
— Ну, пожалуйста. — Авдей дёрнул головой, поморщился, приложил ладонь к перевязанной щеке и прошептал: — Сил нет.
— Ни в коем случае! Это же труп! Подцепишь ещё чего похуже!
— Да уж хуже некуда. Хоть помирай с ней вместе. Не дашь, значит?
— Не дам! Вылезай!
Авдей ещё постоял, надеясь, что Никола передумает, но, не дождавшись, покачал головой и полез наружу.
— Неужто этот Сенька вас так лечил? — удивлённо спросил Никола.
— Сперва ерепенился, — проворчал Авдей. — А как пожил средь нас да узнал дела наши. Мы ж только и спасаемся, что от покойника к покойнику.
— Жуть какая. Возьми хоть таблетку. А вообще тебе бы в райцентр.
— Таблетка, райцентр. — Авдей, казалось, хотел сплюнуть, но только отмахнулся. — Скажи лучше, воды у тебя нет?
Никола только развёл руками, а Авдей, вздохнув, побрёл к выходу. Уже на пороге он обернулся и проговорил виновато:
— Только Гавриле не говори. Не всякому по душе, когда у его покойника помощи ищут. Ну, сам понимаешь.

* * *

На следующий день Никола принял у себя, кажется, всех сельчан.
Первой приковыляла скрюченная старуха. Уже начала она разматывать бесконечные платки — "шоб знахарь ощупал", — но Никола поспешил отсыпать ей десяток таблеток аспирина и отправил домой. Старуха недоверчиво посмотрела на белые кругляшки, проворчала что-то о бесовском зелье, но таблетки забрала. Правда, выйдя ненадолго проветриться, Никола увидел, как забредшие во двор куры доклёвывали что-то мелкое и белое у самого крыльца.
Многие заглядывали просто познакомиться — заходили в избу, представлялись, внимательно разглядывали Николу. Женщины помоложе заносили банки с закрутками — он благодарно принимал. Мужики, поглядывая на лаз в подпол, предлагали "принять, так сказать, за встречу", — Никола отбивался, ощущая, как при первых же намёках на самогон к горлу подступала тошнота.
Заходили и по делу. Следующим пациентом после старухи стал средних лет мужик с огромными усищами, представившийся Феофаном. Он полез в канаву за укатившимся с телеги поленом и вылез уже с огромными волдырями от плеча до кисти. Феофан бесперебойно вздыхал и стонал.
— Не переживай ты так, — приговаривал Никола, доставая из чемодана баночку с мазью болотного цвета. — Обработаем — будет как новая.
— Да рука-то ладно, — отозвался Феофан. — Обидно, понимаешь, напасть за напастью. Сперва корова померла, потом дочь в подоле от какого-то охальника принесла, да и сам я недавно только палец залечил от перелома — а теперь вот это. Я ж и в прорубь ногу окунал, как положено...
— А зачем окунал?
— Ну как. Чтобы год был удачным.
— Да ну? Примета, что ли, у вас? И работает?
— А-а-а, это самое. — Феофан недоверчиво посмотрел на Николу. — Ты точно знахарь?
— Да не знахарь я, — проговорил Никола, подавив раздражение от бесчисленных повторений одного и того же. — Лекарь!
— А, вон оно как, — разочарованно проговорил Феофан. — Слухай, пойду-ка я, пожалуй.
— Куда ж ты? — удивился Никола. — Ожог надо обработать, а то на солнце совсем беда будет.
— Да вроде бы уже не жжётся, само пройдёт, — отмахнулся Феофан. И уже на пороге едва слышно проговорил: — Ишь ты, лекарь.
Никола поглядел на зелёные пальцы, цокнул языком и принялся соскребать мазь обратно в банку. За этим его и застал староста. На этот раз, кажется, трезвый.
— Ну как, обживаешься?
— Помаленьку, — отозвался Никола.
— Со всеми познакомился?
— Ещё как, подпол ломится от солений. Это ты обо мне рассказал?
— Не, это Агафья горбатая. Вроде еле ковыляет, а, когда захочет, — всё село обойдёт да каждому новость донесёт. А заодно и мне под ноги поплюёт, что, мол, держу всех в неведенье. А я ж хотел тебе время дать освоиться, а то знаю я наших.
— А чего ж ты меня вашими стращаешь? Говорил, помнится, что все приличные.
— А что, скажешь, не приличные?
— Люди как люди. — неопределённо протянул Никола. — Только, как бы это сказать. Непривычные к лечению.
— Ну, а где ж им привыкать? Вы то приезжаете, то уезжаете, то в лесу пропадаете. А нам же надо как-то жить. И живём — где-то по-новому, а где-то по-старому. Предки наши, говорю, хворей не знали, а, значит, что получается? Правильно всё делали. Мазь — это, может, и неплохо, — он брезгливо посмотрел на скатавшиеся зелёные комочки, — а опыт житейский надёжнее.
— Опыт необходим, — кивнул Никола. — В лекарском деле без него тоже никуда. Только должен он быть подтверждённым — там целая наука. А приметы. Дело, может, и любопытное, но.
— Ну, Никола, — прервал его староста. — Науку твою я, конечно, уважаю, но ты погоди рассуждать. Присмотрись сперва что к чему...
— Да присмотрюсь, куда деваться, — улыбнулся Никола. — Уж не на неделю к вам.
— Уж не на неделю, — задумчиво проговорил староста, глядя мимо Николы.

* * *

Поток желающих познакомиться с новым лекарем постепенно иссякал. На пятый день посетителей и вовсе не было. К вечеру набежали тучи, отчего, казалось, слишком рано потемнело. Никола успел накинуть засов на дверь — не то чтобы из опаски, просто прилегала она неплотно и могла распахнуться от порыва ветра. Оказалось, рано заперся — постучали.
Первым делом Никола решил, что это староста — тот регулярно захаживал, сетуя на недостаток комфорта в старой избе и предлагая помощь по хозяйству. Комфорта, конечно, недоставало, однако внимание сельчан сглаживало погружение в сельскую жизнь. К тому же Никола ещё ребёнком бывал у тётки в деревне, наездами, по несколько недель, и ему в общем-то нравилось. Этот срок пока не вышел, а как оно будет дальше, он предпочитал не думать.
Разобравшись с заевшим засовом, Никола приоткрыл дверь. На пороге стоял незнакомый мужичок с густой бородой по грудь. Он был невысокого роста, смотрел на Николу снизу вверх и как-то бочком, словно только левым глазом. Опирался он на длинную берёзовую палку, чуть не достававшую ему до плеча.
— Здорово! — Никола по выученному сельскому порядку растопырил ладонь.
Мужичок не пошевелился. Только правый глаз медленно переместился вслед за рукой Николы, левый же при этом остался неподвижен. Никола поёжился.
— Дошла молва о новом знахаре, — проговорил мужичок низким и на удивление объёмным голосом, словно сопровождаемым эхом.
Николе почудилось, будто изо рта мужичка дохнуло смолой.
— Это я, — Никола опустил руку. — Никола, лекарь. А ты не из нашего села?
— Недалече, — мужичок кивнул в сторону леса. — Проведать зашёл. И что, помогаешь от хвори?
— По мере сил, — Никола пожал плечами. — Беспокоит чего?
— Беспокоит.
— Что именно? Давно?
— Давно, — протянул он. — Ну да я загляну попозже, коли готов помочь.
— Так зачем позже, раз ты уже тут? — удивился Никола.
— А на первый раз и того хватит, — мужичок кивнул, развернулся и пошёл к ограде, громко поскрипывая лаптями.
Глядя ему в спину, Никола заметил, что зеленоватая рубаха мужичка была надета швами наружу. Думал крикнуть, да рассудил, что может обидеть вечернего гостя. Закрыл дверь, разложил постель на лавке и уснул.

* * *

Проснулся спозаранок от духоты — солнце пробивалось сквозь щели ставен, вовсе не замечая преграды. Вышел на крыльцо — трава вокруг избы блестела от росы. Потянулся, поглядел за ограду и увидел старосту, медленно бредущего по дороге.
— Эй, — крикнул Никола. — Ты чего в такую рань?
— Это вам, городским, рань, — весело отозвался староста. — А нам уже скоро и на боковую. Загляну?
— Заглядывай!
Присели на крыльце. Никола вынес из избы недозрелый подсолнух, который ему накануне принесли ребятишки, по-видимому, взявшие с родителей пример одаривать знахаря. Семечки выковыривались с трудом и на вкус были так себе, но под разговор со старостой щёлкались весело.
— Кажись, Агафья рассказала обо мне уже за пределами села, — проговорил Никола, выплёвывая шелуху.
— С чего взял? — насторожился староста.
— Да под вечер зашёл мужичок незнакомый. Вроде бы не местный.
— Не местный? Как выглядел-то?
— Невысокий такой, с лохматой бородой, глаз косит.
— Так это ж портрет половины наших мужиков, — рассмеялся староста. — Не Демьян случаем?
— Не, тот был позавчера. Пришлось ему самогона плеснуть, чтобы выпроводить. А тот не такой шебутной — спокойный и голос у него глубокий... Как эхо в лесу.
— Как эхо, говоришь? — староста нахмурился. — А чего хотел?
— Да в том-то и дело, что непонятно. Поспрашивал чуть-чуть да ушёл. Говорит, беспокоит что-то, но придёт позже.
— Когда зайдёт, не говорил?
— Да нет, я и не интересовался. Что-то не так?
— Да как сказать, — староста прищурился. — До ближайшей деревни километров десять через поля. Что ж он на ночь глядя-то пришёл, да ещё без срочного дела?
— А он сказал, что недалече живёт. Куда-то в сторону леса показывал.
Староста неожиданно вскочил — с его колен на землю скатился распотрошённый подсолнух — и посмотрел в упор на Николу.
— Да что с тобой? — испугался Никола.
— Одет он как был? — спросил староста без какой-либо интонации.
— Одежда как одежда. Лапти, штаны с рубахой. Вот только рубаха наизнанку вывернута.
— Наизнанку?! — выкрикнул староста. Но тут же зажал себе рот, схватил Николу за плечи и зашептал: — Я тебя прошу, не помогай ему!
— Что случи.
— Гони его, когда придёт! — староста всё сильнее сжимал Николу. — Не говори с ним! И в лес не ходи!
— Какой лес? Ты о чём вообще?!
— Я говорил тебе, что надо пообвыкнуть... Вот и обвыкай. А этого не подпускай и не давай ему ничего. Сенька вот, молодец, послушался, не помогал. Да в лес попёрся, дурень.
— Объясни ты толком! Как не давать? Я вообще-то клятву давал — людям помогать!
— То людям. — проговорил староста с недоброй усмешкой. — А тут не человек.
— Что.
— Леший к тебе приходил, Никола.
Никола на секунду замер. Незаметно принюхался. Запаха алкоголя он не учуял. Неужто разыгрывает староста?
— Я понимаю, о чём ты думаешь, — староста, наконец, выпустил Николу и почесал затылок. — Но, пожалуйста, доверься мне. Бедой дело обернётся. Обещаешь?
— Да я это. — Никола растерялся. — Может, тебе водички принести?
— Приноси что угодно, только пообещай не прикасаться к нему!
— Да как же я.
— Обещай!
— Ну, хорошо!
— Вот и славно, — староста улыбнулся, словно и не было никакого разговора. — Пойду тогда. А то, сам понимаешь, наш-то сельский день уже к закату близится.

* * *

То, что староста немногим отличается от других сельчан с их нелепыми приметами, стало для Николы неприятным открытием. К местным причудам он потихоньку привыкал. Это не всегда давалось легко, но прямые и честные разговоры со старостой сглаживали переживания: тот, кажется, единственный его понимал и искренне подбадривал. Теперь же Никола не был уверен, что староста поможет освоиться в дремучем селе, не растеряв здравомыслия.
Сам же староста вёл себя как прежде. Бывало, спрашивал, кто к Николе заходил, но при этом вовсе не изменялся в лице, так что трудно было понять, интересуется ли он тем самым мужичком или здоровьем сельчан. А мужичок не заходил четыре дня. Явился только на пятый, и снова под вечер.
— Впустишь, знахарь? — проговорил он с порога, одёргивая рукава вывернутой рубахи.
Никола кивнул и отошёл в сторону. Мужичок, перекатываясь с ноги на ногу, вошёл в избу. Каждый его шаг отзывался скрипом. Никола посмотрел на его лапти — нет, не могут они издавать такой противный звук, — и заметил, что в них застряло множество сосновых иголок. Видать, правда шёл через лес.
— Добротная изба, — мужичок присел на лавку и постучал костяшками по бревну в стене.
— Тебя как звать-то? — спросил Никола.
— Лесьяр, — отозвался мужичок.
Никола на секунду замер — не любил он такие совпадения, — но тут же отогнал воспоминания от разговора со старостой.
— Ты, стало быть, откуда-то из-за леса? — спокойно спросил Никола. — Гляжу, весь в иголках.
— Почему из-за леса? Из леса и есть. Отшельником живу уже долгие годы. Оттого и имя такое взял — охраняющий лес.
— А, вот оно что, — усмехнулся Никола. — А то говорят о тебе всякое...
— Говорят? — Лесьяр прищурился.
— Да староста наш. Неважно. Скажи лучше, в чём помощь нужна?
— Колени скрипят, — Лесьяр хлопнул по ногам. — Да ты и сам, поди, слышал. Хожу по лесу, птиц да зверей пугаю. Может, сделаешь какой отвар?
— Отваром тут не поможешь, — проговорил Никола. — Задери-ка штанины.
Лесьяр подобрал штанины. Голени у него обильно поросли волосами, в которых запутались семена шишек. Никола поразгибал его ноги — скрип сменялся хрустом, словно ветка ломалась.
— Не болит? — спросил он.
— Терпимо.
— Вот что сделаем, — Никола приоткрыл подпол. — Намешаю мазь. После недели будет результат. Только выдать тебе не могу — хранить её нужно в холоде. Будешь ко мне приходить?
— Куда деваться, — вздохнул Лесьяр.
— Ну, добро, — и Никола полез в подпол.

* * *

Лесьяр исправно приходил следующие пять дней. Каждый раз под вечер, отчего Никола порой зажигал свечи, чтобы не обрабатывать его колени в полутьме. Лесьяр пламени будто бы сторонился, хмуро косясь на подсвечник. Когда Никола поймал его взгляд, нехотя проговорил:
— Не люблю огонь. Он лес губит.
— Как же ты в лесу без костра? — спросил Никола. — Не охотишься?
— Лес кормит травами да грибами. А лесные звери — друзья мне.
Никола не стал рассказывать старосте о посещениях Лесьяра. Сперва побаивался реакции, а потом успокоил себя тем, что сперва вылечит Лесьяра, а потом предъявит его — обычного мужика с больными коленями — сельчанам. Пусть знают, что никакой это не леший.
А Лесьяр очень быстро шёл на поправку. На пятый день его левая нога уже не издавала посторонних звуков, да и правая поскрипывала уже не так устрашающе.
— Скоро совсем излечимся, — добродушно приговаривал Никола, разводя мазь.
Лесьяр издавал неопределённые, но, кажется, одобрительные звуки.
На шестой день Лесьяр не явился. Не пришёл он и на седьмой. Никола решил, что колени прошли и нелюдимый Лесьяр не захотел лишний раз выходить из леса.
А на восьмой день Никола проснулся от шума за окном. Прислушался — кричали за несколько домов от него, мужские голоса чередовались с женскими. Оделся, пошёл поглядеть, что стряслось.
Возле двора Демьяна столпилось человек двадцать. Сам Демьян стоял у распахнутой двери курятника и держал в руках курицу. Николе хватило накопленных познаний о деревенской жизни, чтобы определить — у курицы была свёрнута шея.
— Одна только осталась! — причитал Демьян. — И та мертва!
— Ты, пьянь подзаборная, с вечера курятник не закрыл! — орала на него жена, Марфа. — Или на самогон их обменял!
— Я? — Демьян выпустил тушку курицы — она шмякнулась о землю, — и прижал обе руки к груди. — Своих курочек? Никогда! Воры это!
— Куриц леший любил таскать, — проговорила Евдокия, стоявшая у ограды. — Лесное-то зверьё он за еду не признаёт, а вот наших...
— Да какой леший, — отмахнулся Авдей, так и не снявший тряпицу. — Как повредил он ноги, так и не ходит к нам — скрипит так, что мёртвого разбудит. Хотя Демьян по пьяни мог и не услышать.
— Что значит Демьян?! — взъелась Марфа. — А я на что?! Считаешь, тоже с ним не просыхаю, да?!
— А ну тихо, — перекричал всех подоспевший староста. — Что случилось?
— Курей у нас спёрли, — Марфа ткнула рукой в тушку у ног Демьяна.
— Леший утащил, — выкрикнула Евдокия.
— Молчала бы, дура! — раздалось в толпе.
— Тихо, говорю! — староста подошёл к Демьяну, похлопал того по плечу, присел на корточки к тушке, а затем посмотрел на собравшихся. — Дела. Видали что-нибудь, а?
В толпе невнятно бубнили, пожимали плечами.
— Староста, — вдруг выскочил двенадцатилетний мальчуган, подносивший Николе подсолнух. — Я на днях видел дяденьку незнакомого. С бородищей огромной. Шёл по главной дороге, кажись от леса.
— Слыхали, что говорит, — от леса! — заверещала Евдокия, но староста замахнулся на неё, и та, ойкнув, замолчала.
— С бородой, говоришь? — переспросил староста у мальчугана. — А одежду его не запомнил?
— Не запомнил, — мальчуган шмыгнул носом. — Помню только пустой шёл, без поклажи. Я ещё подивился: если путник, то где ж узелок или чемодан, а тут вон оно как.
Староста покосился на Николу, — тот только сделал удивлённое лицо, мол, бывает же такое, хотя и почувствовал, как сердце заколотилось быстрее.
— А давно ты его видел? — продолжил староста, с надеждой поглядев на мальчугана. — С неделю назад, да?
— Да какой там, — мальчуган загнул несколько пальцев, — Ну точно, позавчера, когда мы с Яриком на речку бегали.
Староста громко вздохнул. А Николе вмиг всё стало безразлично. Он подумал, что сейчас придётся оправдываться перед неграмотными крестьянами за пустяковое дело. Что потеряет расположение старосты, который, судя по всему, стал главным только потому, что мог более-менее внятно выражать мысли и не спился до беспамятства. Что он, лекарь с образованием, унизившись сейчас, продолжит унижаться и далее, пока его не переведут из села в райцентр. Будут его называть знахарем, выкидывать таблетки и вместо рекомендаций доверять приметам. Тошно ему стало, как на второй день в селе, после самогона из подпола.
— Никола, — тихо проговорил староста. — Это ведь не ты...
— Я! — выкрикнул Никола, да так, что от него отшатнулись стоявшие рядом мужики и бабы. — Конечно, я! Лесьяр ходил ко мне, чтобы лечить колени! И он самый обычный человек с больными суставами — продуло в лесу или спит на холодной земле, чёрт его разберёт! А вы заладили — леший-леший! Мужик бы, может, и вышел к вам, если б не эти байки! Сами его и вынудили кур воровать!
Он переводил яростный взгляд с одного сельчанина на другого. Люди отступали, бормоча что-то, и только староста не двигался, грустно глядя на него.
— Ну, чего смотришь? — крикнул ему Никола. — Нелюди вы. Да ну вас.
Он резко развернулся и пошёл к себе в избу. Хлопнул дверью, запер на засов и улёгся на лавку. Его ещё потряхивало, он то и дело выплёвывал отрывистые слова — "бестолковые", "неучи", "знахаря им подавай" — и бил кулаком по стене.
Спустя полчаса за дверью послышалось шевеление, и до Николы долетел голос старосты:
— Никола, открой, пожалуйста.
— Никого нет дома, — крикнул Никола, не пошевелившись.
— Поговорить надо, дело важное.
Никола, тихонько выругавшись, встал со скамьи и подошёл к двери.
— Ты один? — спросил он.
— Пока один. Открывай давай.
Староста действительно был один. Опасливо оглянувшись, он быстро вошёл в избу и сам задвинул засов. Прошёл к столу, по-хозяйски сел, упёр локти в колени.
— Что ж ты натворил? — тихо проговорил он.
— Что надо было, то и натворил, — злобно отозвался Никола. — Ты чего припёрся, снова сказки рассказывать?
— Говорил я тебе, Никола, осмотрись сперва, — староста привстал и заходил по неширокой избе. — Сказки — не сказки, не тебе решать, а народу. Если верят, значит, не сказки. А народ верит. И считает тебя виновным.
— Ну и пусть считает. Мне-то что?
— А то, что за дела с нечистью у нас обычно не щадят.
— Ты напугать меня хочешь?
— Предупредить, — староста подошёл к окну, пригляделся к чему-то и вздохнул, — но, кажется, поздно.
Никола встал рядом и посмотрел по направлению взгляда старосты. За оградой у калитки собралась толпа сельчан. Отчего-то пересчитать их у Николы не вышло — сбился на тридцати, — но по ощущениям там было никак не меньше половины села.
— Чего им надо? — спросил он дрогнувшим голосом.
— Тебя, скорее всего.
— И что мне делать?
— На будущее — думать наперёд. А сейчас — идти к народу объясняться. Хуже будет, если они сами сюда полезут.
Они вышли из избы. Люди у калитки, до этого гомонившие, на миг притихли, а потом закричали ещё громче. Староста поднял руку и проговорил:
— Погодите орать, давайте сперва разберёмся.
— А нечего тут разбираться, — выкрикнул Авдей. — Месяца не прошло, как знахарь с нечистой силой связался!
— Есть такой грех за ним, — кивнул староста. — Но по неведенью он! Вы же знаете, парень городской, у них таких дел не бывает. Простить его надо, братцы.
— Простить?! — Авдей округлил глаза. — Знахаря?! Да ты понимаешь, какая сила может родиться, когда знахарь с лесным бесом объединится? Сегодня кур украли, а завтра наведёт на нас мор да неурожай!
— Авдей, постой... — начал староста.
Но его перебил раздражённый Никола:
— А что ж ты, Авдей, не расскажешь народу, как бабу Нюру пытался за палец кусать? Уж не нечистая ли сила помогает боль твою забрать? Явно не по Божьему закону, а?
Авдей ахнул и схватился за щёку, повязанную тряпицей. По толпе пробежал ропот.
— Ты, знахарь, нам зубы не заговаривай, — неуверенно прошамкал Гаврила. — То, что Авдей у покойницы лечился, пусть даже у матери моей, — наше с ним дело. А чистое оно или нечистое — не тебе решать. Испокон веков так лечимся и не знаем горя. А вот с лешим водиться — быть беде.
Авдей тем временем глядел на Гаврилу и усиленно кивал, по-видимому, осознавая, что угроза миновала.
— Интересные у вас порядки, — недобро усмехнулся Никола. — Одно, значит, считается за братание с нечистым, а другое — нет.
— Ах, тебе порядки наши не нравятся? — прокричал осмелевший Авдей. — Бей его, мужики!
Калитка сорвалась с петель под напором толпы. Никола перестал различать лица — видел только, как пять пар рук схватили его, вытащили на дорогу и кинули в пыль. А потом перед лицом замелькали ноги — в лаптях, в ботинках с прохудившейся подошвой, голые пятки, — нанося удары по брюху, спине, затылку.
— Остановитесь! — донёсся, как издалека, голос старосты.
Никола старался прикрыться там, куда мгновение назад прилетал удар, но через секунду он уже ощущал боль в другом месте. Почувствовал, как хрустнуло в груди. Как в носу стало мокро и тесно. Как неестественно изогнулся указательный палец на руке, остановивший чью-то ногу в нескольких сантиметрах перед зубами.
— Хватит! — прокричал староста теперь где-то совсем рядом, и удары прекратились.
Староста нагнулся к нему, что-то проговорил, но на этот раз Никола не разобрал слова — звенело в ушах. Староста подхватил его под мышки и попробовал поставить на ноги. Ноги, кажется, были относительно целы, но слушались слабо, дрожали, были слишком мягкие — совершенно непонятно, как стоять на таких. Никола опустился на четвереньки. Так оказалось гораздо удобнее. Он переставил правую руку, за ней — левую ногу, потом — наоборот, ещё и ещё. Он двигался — медленно, неуверенно, но двигался по дороге. Перед глазами поднималась пыль, слева и справа снова мелькали раздражающие яркие пятна. За спиной звучали голоса, Никола разобрал слово "ружьё", сказанное, кажется, Демьяном, и неразборчивый возмущённый возглас старосты. Никола начал перебирать ногами и руками быстрее. Голоса за спиной стихали. Пыли стало меньше. А когда ему хватило сил поднять взгляд, увидел, что дополз до леса. И потерял сознание.

* * *

Первое, что почувствовал Никола после того, как пришёл в себя, — ребристую кору дерева за спиной. Он дёрнул плечом — разом заболело всё, — и оттого решил не двигаться. Осмотрелся, медленно вращая глазами.
Он сидел на небольшой полянке. Вокруг стояли сосны, меж них росли кусты с незнакомыми ягодами. Небо было ясным, солнце светило, хоть его и не было видно за деревьями. "Ещё день, — подумал Никола. — Значит, прошло не очень много времени..."
— Беда стряслась, Никола, — услышал он низкий голос за спиной.
К дереву подошёл Лесьяр. Присел на корточки — Никола подметил, что колени совершенно не хрустели, — привычно посмотрел на него левым глазом, покачал головой.
— Стряслась, — дрожащим голосом отозвался Никола. — Побили.
— Ведаю, — Лесьяр огладил бороду. — Из-за меня.
Никола хотел было отмахнуться, но рука отозвалась небывалой болью, поэтому лишь дёрнул головой.
— Не отнекивайся, знахарь, — сказал Лесьяр. — Знаю я народ. И страхи их мне знакомы.
— Куриц. — Никола громко сглотнул и почувствовал, как дерёт в горле. — Ты стащил?
— То дело тёмное, — отозвался Лесьяр. — Не наше с тобой. А моё дело к тебе — ответить добром на добро. Ты меня исцелил. Скажи, чем могу отплатить.
— Да чем ты отплатишь, — Никола попытался улыбнуться. — Корзиной грибов?
— И всё же. Чего хочешь, знахарь? Или чего не хочешь? Может, чего боишься?
— Боюсь... — Никола запнулся и сплюнул кровью. — Убьют они меня.
— Так, — протянул Лесьяр. — Смерти, значит, боишься? Жить хочешь?
— Кто ж не хочет.
— Долго жить?
— Да хоть как. Только от их ружья какая защита?
— Имя моё — Защитник Леса, — проговорил Лесьяр. — И тебя я защищу, по твоим желаниям.
И Никола почувствовал странное. Мир вокруг него стал уменьшаться. Не в один момент, но с каждой секундой деревья будто бы становились тоньше. Наблюдая за изменениями, он вдруг осознал, что это не деревья меняются, а он сам становится больше, толще, выше. Его ноги множатся и врастают в землю. По его внутренностям бегут потоки жидкости — как кровь, только. Только иная, приятная, тёплая, рождающаяся из подземной тьмы и стремящаяся вверх, к свету. Свету солнца, которое теперь можно узреть, потому что он достиг высоты деревьев. Вот оно, — освещает лес, освещает и Николу, его ветви, иголки, шишки, кору, изъеденную жуками.
— Что это? — медленно прошелестел Никола.
— Это — новая жизнь, — отозвался Лесьяр. — Долгая, не страшащаяся селян и их ружей. Как ты просил, знахарь.
— Я. Я стал деревом?
— Ты стал моим другом.
— Зачем?
— Ты хотел.
— Я хотел жить!
— Теперь ты живёшь по-настоящему!
Смысл слов, сказанных Лесьяром, доходил будто бы не сразу — казалось, что он взбирается по стволу от корней, и, только добираясь до верхушки, проясняется задуманное. Зато Никола почувствовал присутствие тысяч других собеседников. Они были повсюду: окружали его, шептали, переговаривались о новом дереве в их доме. В потоке чужих мыслей Никола разобрал слабое возмущение чужого сознания, исходившее снизу, от земли рядом с его корнями. Напрягая ощущения, он разглядел гнилую шишку. Она пыталась что-то поведать и ему, и окружающему миру, но только создавала небольшие вибрации вокруг себя, не обращая их в ясную мысль.
— Вот разница между истинным знахарем, помогающим всем, и мнимым, — проговорил Лесьяр. — Даровал тебе я жизнь на столетия, а Сенька сгниёт через год, подпитав тебя.
Вдали собирались тучи. Сверкнула молния. Линия горизонта расплылась — значит, начался дождь. Никола ощутил потоки ветра на своих иголках. Дул он со стороны туч. Значит, скоро они будут здесь. Прольются потоками воды на него. И это будет хорошо.
Никола снова попытался улыбнуться. На этот раз у него получилось.