* * *

когда-то страшно было
и нам с тобой во тьме
эпоха говорила:
два пишем, три — в уме,
но слогом габаритным
(опять тебе и мне)
Россия говорит нам:
три пишем, два — в уме,
мне голос твой не слышен,
и отдан мир — зиме...
не знаю, что напишем —
Бог знает что в уме...


* * *

Если бы электрика Петрова
Или там Незнайку на Луне,
Но ко мне опять приводят слово
И вручают для чего-то мне,
Поначалу я гордился словом,
Всем его показывал вокруг —
Чем-то очень радостным и новым
С лёгкостью оно ласкало слух,
И лелея буковки и звуки,
Любовался словом до утра,
И оно ко мне ложилось в руки,
И не отлипало ото рта.
Мелодично и о самом важном
Говорило слово дотемна,
Например, что нужно быть отважным
В тёмные, как нынче, времена,
Из столбцов изящных, стихотворных
Слово проповедовало свет,
И светилось средь словечек сорных,
Словно горя в этом мире нет.
Но теперь оно совсем иное,
Вот стоит без прежней мишуры —
Грязное, похмельное... родное,
Принявшее правила игры.


* * *

я бросил пить и пластилин купил,
пришёл домой, окно зашторил в спешке,
и вылепил себя — каким я был,
у разума живя на передержке,
там было всё: коричневая боль,
бордовый стыд и серая тревога,
зелёный, изумрудный алкоголь
с вкраплениями жёлтенького бога,
чернело одиночество в груди,
под кожей пластилинового зверя,
я закричать хотел ему "уйди!",
в своё существование не веря,
я монстром стал, я стал рычать и выть
ужасным рёвом, возгласом пещерным,
себя мне захотелось раздавить
писанием тяжёлым и священным,
но вот стерпел, сижу, не пью, курю,
вылепливаю синие глазницы,
и сам с собой о чём-то говорю,
и пластилином пачкаю страницы.


* * *

у кабинета с надписью "рентген"
застыл, стоишь ты, словно манекен,
вот есть нога, в штанине и в ботинке,
ты можешь ей легко пошевелить,
кого-то пнуть, на что-то наступить,
но есть и та, которая — на снимке.
она была доселе не видна,
ну а теперь, просвеченный до дна,
любуешься на сросшиеся кости,
и, всматриваясь в этот негатив,
такой вдруг ощущаешь позитив,
что забываешь о недавней злости,
о зависти, о страхе, о стыде...
и кажется, что эти дни и те
срослись уже... и вместе с ними люди
из разных жизней, прошлых всех миров
срастаются и обретают кров,
и радость есть... и счастье ещё будет.


* * *

ты любила
цветы полевые,
одуванчики там
и ромашки,
мне по нраву
цветы — болевые —
невыносимые
обнимашки,
удушающие
приёмы,
разные захваты,
заломы,
на обе лопатки
броски —
от счастья и
от тоски.
задыхаюсь и
хочется сдаться,
стучу ладонью, плачу —
не отпускает,
аллергическая
акация,
мне кажется,
что-то
про нас с тобой
знает.


* * *

прекрасно помнится,
что в детстве я,
как ни крути,
терпеть не мог,
когда мы в
"правда или действие"
с тобой играли,
видит Бог,
не проболтался,
тайну главную
не выдал,
сохранил,
сберёг,
но до сих пор
по жизни плаваю
и выполняю,
видит Бог,
хотелки детские, дурацкие,
капризы страшные твои,
но правду
вечную,
гигантскую
храню,
что там ни говори...