Теперь когда

Старик! Старик! — мне вслед хохочут дети,
В густой траве светясь на склоне дня.
Когда меня в лесу художник встретит,
Предложит послужить моделью для
Апостола Петра. Гуляет манна
И прячет в складках покровов и риз
Секрет, хранить который в детстве с Павлом
До смерти на мизинцах поклялись.
С обрыва взгляд на день прошедший брошу,
Вдохну смолу и хвою глубоко.
Свет надо мной, как каравай, раскрошен,
Расплёскан по земле, как молоко.
В густой листве хохочут дети, пусть их.
На стрелке монотонно в рельсу бьют.
Всю ночь тревожным скрипом в захолустье
Старинные качели выдают.


Город Марии

Хрустел стеклом здоровый на всю голову,
Пыль поднимал — ухоженный, живой,
Заглядывал на кухни, в спальни, комнаты,
В завалы бывшей площади жилой.
Фарфора, книжных полок — проза, лирика, —
Разбитых люстр, распоротых перин,
Брёл мимо книг, стиралки, холодильника,
Взрывной волной оплавленных перил,
Кусков обоев, штор, прижатых ставнями,
Комода, открывающего зев,
Всего, что люди в панике оставили,
Как следует собраться не успев.
Тюки тряпья, засиженные гулями,
Стекла, метлахской плитки мелкий бой
Вползали в шахту, лаз, в проём обугленный,
Выглядывали из двери любой.
Гнул провода, шуршал под кровлей гравием,
Из мусора бумажки поднимал —
Счастливая семья на фотографии,
Закат над морем, солнечный вокзал,
В саду застолье под черешни ветками,
Две кошки дремлют, а щенок игрив...
То выбивал из пачки сигаретку, а
То, грубо смяв, бросал, не прикурив.
Округой изуродованной, адовой
Ходил, читал забор, косяк, окно:
Нет никого! — и — Не стреляйте! — складывал
В бессонницы сплошное полотно.
С барыгами, старухами и старшими
Беседы вёл, с творцами страшных драм,
С одной Марией... И жалел, что спрашивал.
Но слушал молча, не перебивал.
О том, как гарь и копоть небо застили,
Как тьма копила снежные слои,
О мародёрстве, жадности, безвластии,
Добре чужих, жестокости своих.
Метались по углам, кустам, строениям...
Как жили ночи чёрные и дни
Всю зиму на компотах и солениях
В подвалах с онемевшими детьми.
Под лестницей с разорванными трубами
Дремали среди тряпок и икон.
Как присыпали грубым снегом трупики
За теплотрассой, здесь, недалеко.
Перебирала по карманам денюжку,
Ждала недобрый шёпот: "Ну, подъём!"
Как ночью шла из города, доверившись
Соседке с сыном, взрослым бугаём.
Пристроились при госпитале прачками,
И веселее время потекло.
Подсели на тушёнку и горячую
Перловку из солдатских котелков.
"В решениях моих не много умысла.
Не за года держалась, а за миг.
Притихло чуть, и вот, одна вернулась я.
Остался дом, не то что у других".
Лицо живое керосинки бликами
Озарено, седая прядь в каре.
Заслушивался гулом, звякал вилкою,
Размешивая сахар с нескафе.
Пир королей в дворце, покрытом инеем.
Шут сам себя, рыдая, бьёт под дых.
Вставал и уходил. Опять отлынивал
От сверок процентовок, накладных.
Без рук, без ног, без имени и отчества
По склону к мелководью семенил,
Пока прораб в строительном вагончике
С бригадой отрывался без семьи.
Мутило от волны, движенья, качки и
Гниющих на сыром песке медуз.
Была вода зашкурена наждачкою.
За облаком тянулся сухогруз.
Обратно шелестел — дворами сталинок,
Где в домино играла с вахтой голь,
Где на руинах мастерил завалинок
Блаженный, чтоб отведать алкоголь.
Алели двор, листва и пыль кирпичная,
Завод алел средь рукотворных скал.
Воронежских философ из античности
В убогой голубятне собирал, —
Орловских, николаевских, камышинских,
Турманов сизокрылых всех пород.
Багровый сад всю ночь за шторкой с вышивкой
Водил свой монотонный хоровод.


Дни

Лопатами угол заставлен и мётлами.
Запасы просыпала мышь.
Жена тело мужа застывшее, мёртвое
Нашла среди санок и лыж.
Услышала, капает влага из краника,
На вой откликается дом.
Зачем-то склонилась и шапку поправила
На лысом затылке родном.
Холодным от мира отрезана лезвием,
Сутулясь, вернулась домой.
Нашла документы, аптечку с магнезией,
Достала костюм шерстяной.
Задумчиво выключив радиопение,
В себя провалилась, как в сон,
Чтоб в мыслях его воскресить на мгновение
На пляже пустом в несезон. —
Лежит, не раздевшись, в тени вялой зелени,
Как рыцарь, нашедший Грааль,
На облако в небе, на кроны рассеянно
Глядит, на далёкий корабль.
Дрожит ветка тиса серебряным листиком,
Стоит с сизой пеной волна... —
Так долго высматривал что он, выискивал,
Теперь разбирает она.


Нолик

Скорый поезд пролетит по полустанку,
Разметает жёлтый лист — тебе водить.
Для ребёнка настрочи напоминалку.
Уходя, на холодильник примагнить.
Постоянно отключаясь, пропадая,
Проезжая Мира май и Мира труд
На сиденье дребезжащего трамвая,
Запланированных дел тверди талмуд.
Ужас инея без крестиков и рожиц.
Наломал хрустальный день карандаши,
Чтобы ты, о позднем ужине тревожась,
Побежал, засобирался, поспешил.
Перед выходом, уже надев фуражку,
Провались в закат, раскинувшийся вширь,
Чтоб испуганно бухгалтерша Наташка
Завалявшийся искала нашатырь.


Приступ

Чуть не умер, еле ожил.
Полыхал всю ночь, как куст.
Стоя, сидя, полулёжа
Ждал развязки, слушал пульс.
Как развалина, калека,
Как хронический больной,
Гулко кашлял, слушал эхо,
Тряс огромной головой.
То твореньем, то ошибкой,
То волненьем от винта —
Был то жертвой, то наживкой,
То святым внутри кита.
Словом Боже отовсюду
Голос мой звучал светло,
Как случайная посуда,
Как мансардное стекло.


Таблетка

Начинают светлеть занавески на окнах.
Скоро небо покажут и дым из трубы,
Скоро трое волхвов пациенту в наколках
Принесут на железном подносе дары.
Мало мужества лечь, притвориться заснувшим,
Отсчитать по минутам четыре часа.
Отделить от костей мясо рыбы на ужин.
Без работы остаться в канун Рождества.
Кровь по хрупким гонять капиллярам, по венам,
До спасения утром выстраивать путь.
Мало мужества слушать, дышать равномерно,
От постели себя отрывать как-нибудь.
Рассыпается солнце от междоусобиц,
В болтовне разговора теряется нить.
Хорошо, о бессоннице не беспокоясь,
Свою голову в пух и перо уронить.


Семь

Рулил до ночи, трясся по грунтовке,
Испытывал на прочность тормоза,
Чтоб, заглушив машину на парковке,
Вздохнуть и посидеть, закрыв глаза.
Проснувшись, мёрз и вспоминал о доме.
Входил в подъезд, сутулясь и дрожа.
Овал зеркальный в смутном коридоре
По памяти кого-то отражал.
Любая боль тяжёлый ищет выход.
Спазм затяжной удерживает вдох.
Казалось бы, давно пора привыкнуть,
Что выдох — убедительный итог.
Что добавляет каждая иголка
Сосны за шторой празднику уют.
Деревья каждый раз сбивают с толку,
Закончить мысль о Боге не дают.