* * *

Колонна за
колонной в бой.
Бежит слеза
сама собой.
И бой затих.
И ни души,
кто мог бы их
отпеть в тиши.


* * *

Сногсшибательная кома, —
даром что живой:
из окна чужого дома
я смотрю на свой.
Я смотрю уже лет сорок
или сорок пять:
очаровывает морок
мальчика опять.
А в окне напротив мама
и в окне отец:
мандельштамовская яма,
метроном сердец.
Я смотрю, не отрывая
взгляда от окна,
словно рана ножевая
пролегла вина.
Против лома нет приёма?
В омут с головой:
из окна чужого дома
я смотрю на свой.
Облетели все деревья, —
улетят вот-вот.
А в окне чужое время
жизнь мою живёт.


Мазилово

1

Берёзы,
золотом звеня,
сквозь слёзы
смотрят на меня.
А я,
как мёртвый на живых,
из ноября
смотрю на них.

2

Было: черным-черно.
Стало: белым-бело.
Долго смотрю в окно
сквозь тишины стекло.
Нет и не будет сна, —
будет пунктир берёз.
Вдребезги тишина
под перестук колёс.

3

Надо тратиться, тратиться, тратиться,
навсегда приходя,
где берёз чёрно-белые платьица
сохнут после дождя.
Траты новые, новые, новые,
уходя навсегда,
где вечерние платья еловые
украшает звезда.


* * *

Мне ужасно интересно,
чем закончится — а вам? —
эта чеховская пьеса
и бахтинский карнавал.
Растворился, испарился,
возвратился я назад,
где родился сын у Фирса
и расцвёл вишнёвый сад.


* * *

Если не продажа — так аренда.
Жизни безголосый минарет.
Припять? Пина? Нет, скорее Брента, —
рыжего заката пинский бред.
Если не любовь — тогда разлука.
Если не мечта — тогда конец.
Глухота заваренного люка
в пустоте нелюбящих сердец.
А рыбак, как шлюха на клиента
смотрит, улыбаясь и косясь.
И течёт, течёт по венам Лета.
И клюёт, клюёт незримый язь.


* * *

Возвратился домой,
словно в небытиё,
чтоб осенней зимой
накормить вороньё.
Перелётным вослед
не глядели они:
бесконечных трёх лет
одинокие дни.
У беды на краю
не кричат, не галдят.
На подачку мою
равнодушно глядят.
И голодными вновь
улетят во всю прыть,
чтоб закатную кровь,
как рассветную, пить.