Об учениках или хорошо, или ничего, особенно если это маленькие дети, – так я перефразировал известный латинский афоризм после эпизода, произошедшего у меня с одним учеником несколько лет назад.
Уроки закончились. Я спешил домой. Передо мной неторопливо шел высокий мужчина, а еще на метра три впереди плелся понуро Ицик. Я вспомнил, что этот мужчина – отец Ицика, час назад он стоял возле учительской, облепленный учительницами, как мед мухами. Со всех сторон неслись жалобы, просьбы и без конца разные педагогические советы.
– Надо что-то делать, – говорила одна.
– Примите меры, – тут же вторила ей другая.
Бедный Ицик, с грустью Гамлета вздохнул я тогда, пробегая мимо, не поздоровится тебе сегодня. Я спешил на урок, и жаловаться на Ицика мне просто было некогда.
И вот эта "сладкая парочка" идет впереди меня. Ну, Ицик, погоди! Вот теперь-то расскажу твоему папе, как ты работаешь на моих уроках!
Прибавив шаг и настигнув отца, я открыл рот, чтобы внести свою лепту в корзину жалоб на этого несносного ребенка, но увидев злое выражение лица родителя, молниеносно сообразил, что Ицик в самом деле в опасности, если не весь, то одна часть его тела – точно.
И я неожиданно для себя произнес:
– Вы знаете, ваш Ицик очень способный мальчик, я бы сказал, – гениальный ребёнок.
Отца пригвоздило на месте. Возможно, он предположил, что от детей и учебной нагрузки у меня поехала крыша. Но я выглядел вполне пристойно, и моя стойкая положительная репутация среди родителей не давала возможности в этом усомниться. Ицик по инерции сделал шаг и тоже оторопел – таких слов применительно к себе, полагаю, он никогда не слышал, и не был уверен, что услышит в будущем. А меня несло:
– Он – надежда нашей страны. Возможно, его ждёт Нобелевская премия. Вы знаете, что такое Нобелевская премия – это миллион "ихних" денег. И Ицику это по силам, но вместо того, чтобы стремиться к этой премии, он валяет дурака с приятелями, ничего не делает на уроке, и это – при его-то гениальности.
Вы не представляете, как смотрел на меня Ицик. Так, наверное, будут смотреть на Мессию, когда он явится народу.
Две-три обычных фразы превратили будущую жертву в надежду и кормильца большой семьи. Будущий Нобелевский лауреат на моих глазах из заклеванного и униженного воробышка превращался в важную фигуру, от которой зависит если не все, то многое. Он выпрямился и гордо смотрел на отца, а тот ошалело смотрел на меня, иногда переводя взгляд на Ицика, ничего не понимая и медленно соображая, каким сокровищем он обладает. Наступила непродолжительная пауза.
– Ицик, а Ицик, ты чего! – наконец просительно вздохнул отец, – Ты чего валяешь дурака, Ицик, ты же знаешь, как нам нужны деньги!
– Знаю, знаю, – назидательно сморщился тот. – Пошли домой. Сколько ещё будем стоять, а мне уроки делать надо.
Это окончательно подкосило отца. Он развернулся, и, не попрощавшись, пошёл за сыном на негнущихся ногах. Роли переменились. Стало ясно, что сегодня Ицику ничего не угрожает. Более того, теперь он, по-видимому, будет главным лицом в семье. Но было интересно, как мальчишка оценит мой фарс.
Признаюсь, чего-чего, но такого эффекта я не ожидал. На следующем уроке Ицик подошел и спросил:
– Ну, чем сегодня будем заниматься? – хотя раньше эта проблема интересовала его меньше всего на свете.
Он начал работать на уроке, стараться, улучшились оценки. Уже успешно выполнялись контрольные работы, и понемножку Ицик превращался в добросовестного ученика на моих уроках, и, думаю, на других – тоже.
Но как-то я пришел к третьему уроку, смотрю, увы, – Ицик стоит у кабинета директора, видно, не сдержался, поколотил кого-то.
– Ицик-Ицик, – печально произнес я. – Мы так рассчитывали на Нобелевскую премию, а ты... – и грустно опустив голову, пошёл в учительскую, не оглядываясь на него.
Ицик понял, какую обиду нанёс мне.
– Я больше не буду, – сердито закричал он мне в спину эту вечную фразу, досадуя на себя, что подвёл всю свою большую семью, меня, а главное – Нобелевский комитет.
– Они первые начали…
Ицик-Ицик!

Я охрип.
У учителей часто бывает такое. Не то что совсем, но каждое слово давалось мне с трудом. И начать учебный день мне предстояло в классе, где училась очень горластая девчонка – Таль. Когда она смеялась, то перекрывала мой голос порядка на два.
Заглушить её можно было только истошным криком, чего я никогда не делал. Крик, я считаю, – это признак педагогической слабости. Воплями можно только перепугать детей и потерять голос самому – и больше ничего не достигнешь.
Вспоминаю учительницу по математике в начальных классах, высокую пожилую женщину, правда, она проработала несколько лет и ушла. На каждый неверный ответ ученика или ученицы она кричала: "Иди спать!". И жгло меня любопытство – сколько раз за урок посылает "спать" детей учительница. Как-то пришёл пораньше в школу и посчитал – тридцать семь раз! Почти каждую минуту! До сих пор помню.
И когда я входил в класс, отдавая себе отчет, что на этом уроке могу полностью потерять голос, постоянно повышая его в спорах с Таль, – меня осенило. Очень часто на своих уроках я лучших учеников из других классов возводил в статус своих помощников, и мы работали рука об руку. В основном, это были ученики из старших классов. Но поставить одноклассницу старшей над одноклассницами – это было рискованно, однако другого выхода из положения я не видел.
– Таль, – прошептал я, сделав ужасно больную физиономию, хотя сильно стараться не надо было, чувствовал себя в самом деле отвратительно. – Подмени меня, пожалуйста, на уроке. Вот контрольный текст для печатанья, – я отдал ей листы и с отрешённым видом пошёл в уголок, не дав Таль ни секунды для размышления и возражения.
Та, удивлённо пожав плечами, хмыкнула и принялась раздавать листы. Класс принялся за работу, а я сидел в уголке, иногда поглядывая по сторонам, восторгаясь своей находчивостью, как ловко убил двух зайцев – и тихо, и урок идет своим ходом. Главное – Таль при деле. Теперь я точно знал, что доживу до конца рабочего дня.
Вы посмотрели бы на Таль: статная, властная и серьёзная, она следила за работой класса будто с высоты птичьего полета. Ни дать, ни взять – словно императрица за подчинёнными.
Если где-то раздавался шум, то Таль гасила все разговоры в зародыше своим голосом, о котором я рассказывал выше.
Но то, что произошло в конце урока, непредвиденный эпизод, – это был как подарок судьбы. Таль "зацепилась" с Таилой, своенравной и не очень старательной девочкой. Та считала, что Таль незаслуженно занизила оценку за её работу. Уже пошли в ход устные оценки недостатков каждой, и я наблюдал уголком глаз, не вмешиваясь, но следя, чтобы конфликт не перешёл границ приличия.
Но разве Таль можно переспорить! Таила ушла, надутая и сердитая, а Таль, ставя ей оценку, выдохнула:
– Уф, какая спорщица!
Я поддакнул, иронично улыбаясь.  Девочка заметила иронию и сообразила:
– Чего вы улыбаетесь? Неужели, я тоже такая же спорщица, как Таила?
– Что ты, – стараясь ответить как можно мягче, сказал я, – Таила по сравнению с тобой просто ангел.
Таль как-то сжалась, лицо её сразу посерьёзнело, чего-чего, но такого от меня она не ожидала. Я было пожалел, что ответил так резко. Бросив на меня холодный испытующий взгляд, девочка вышла из класса не попрощавшись, от души хлопнув дверью.
К следующему уроку я уже был в полном порядке. Таль же была тиха, как украинская ночь, словно ничего не произошло. Эффект нашего диалога был полной неожиданностью для меня. Урок прошел спокойно, размеренно, и уходя, Таль вдруг поинтересовалась:
– Ну, как я сегодня?
Я улыбнулся и поднял большой палец кверху. Таль, довольная, вышла из класса. Паритет был восстановлен. Все-таки молодчина эта девчонка. Проанализировала наш разговор и сделала выводы. Как редко встречаются такие дети!
До конца учебы у нас были тёплые отношения, но уроки вместо меня она больше не вела.
Но это не всё.
Во время родительского собрания вдруг забегает Таль:
– Сейчас приведу маму. Скажите ей обо мне что-нибудь хорошее…
– Нет проблем. Зови свою маму.
Заходит мама. Важная, статная:
– Ну, как там моя дочь?
– Необыкновенно тихая и трудолюбивая девочка. Я очень ею доволен.
– Хе-хе, тихая. Это вы мне говорите? Я-то не знаю!
– Получается, что не совсем знаете. Вы вырастили очень хорошую дочь. Спасибо вам, – это были мои традиционные фразы.
Таль стоит в стороне, любуясь и мной, и растерявшейся мамой, прислушиваясь к нашей беседе. За руку вытащила чуть оторопевшую маму за дверь.
Потом, через несколько минут, дверь приоткрылась, и в проём влезла довольная рожица Таль и её протянутый вперёд кулачок с оттопыренным вверх пальцем…

Я начинал свою трудовую деятельность в израильской школе в должности учителя труда. Сознаюсь, было тяжело и страшно. Наверное, больше было страшно, чем тяжело. Вы же представляете наших горячих восточных, а порою необузданных детей с колющими и режущими инструментами в руках.
Словарный запас мой в те времена был катастрофически скуден, в основном я пользовался фразами – нужно делать так, и соответственно – не нужно делать так. Конечно же, соблюдал технику безопасности, как все десять заповедей вместе взятые. Но самая большая трудность заключалась в том, что восьмиклассники считали, что они намного лучше меня знают технологию изготовления различных поделок, над которыми я постоянно ломал голову, прежде чем озадачить моих рукодельцев.
А тут в начале урока Амос объявляет: "Послезавтра будет снег. Давайте сделаем санки". Вы не представляете – что это за событие в Израиле. У взрослых останавливается производство, а дети получают дополнительный выходной. Я немного обалдел от этого категоричного предложения Амоса, но класс поддержал его призыв, и я, действуя по принципу чем бы дитя ни тешилось, собрал мальчишек у доски обсуждать конструкцию будущего изделия. Считал всегда, что противопоставление коллективу вещь бесполезная, проще всего поддержать его чаянья, возглавить и повести в нужном направлении. За два часа нам предстояло смастерить санки, которых хотя бы хватило на один спуск с горы. Глянув на наши чертежи, Амос ухмыльнулся:
– Самолет строите, что ли. Да я эти санки – раз и два!
– В общем так, – строго объявил я, – кто работает по нашим чертежам, тем я помогаю, а те, кто мастерит свою конструкцию, то я за это никакой ответственности не несу и не принимаю участия, а инструменты – вот они, какие хотите, гвоздей навалом, шурупы-винты любых размеров, так что – вперед, соколы!
Работа закипела. Я крутился между пацанами, где-то отпиливал, где-то завинчивал, но, несмотря на свою занятость, засёк, как Амос, подойдя к одному из своих приятелей и показывая на меня взглядом, покрутил пальцем у виска. Когда на радость детворе повалил снег, после четвёртого урока мы пошли с мальчишками из восьмого испытывать наши изделия. За школьным двором располагался довольно крутой спуск с небольшим трамплинчиком посредине.
– Я – первый, я – первый! – ошалело заорал Амос, одуревший от снега, выпадающего в Иерусалиме раз в десять лет, не более.
– Давай-давай, – подзадорил я, – будешь у нас санщик-испытатель. Ну, вперёд, ни пуха, ни пера!
Амос издал отчаянный вопль, оттолкнулся ногами и рванул на своей конструкции с горы.
Санки амосовской конструкции начали разваливаться через три метра. Сначала отвалилась спинка, затем начали расползаться в разные стороны полозья. Мальчишка пытался удержать их ногами, в результате чего его развернуло на 360 градусов. Но и это не спасло санки. На трамплин наш испытатель вылетел на кусочке фанеры, которая до этого называлась сиденьем, а после трамплина Амос уже ехал на том, что было надето на него. Одноклассники катались по снегу от хохота, а я, несмотря на бушующее в душе удовлетворение, наблюдал за Амосом, натянув на лицо маску скорби. Мальчишка поднимался в гору весь в снегу, несчастный, держа в руках остатки того, что называлось санками. Подошёл ко мне. Губы его дрожали от горя и унижения. Он бросил мне под ноги ненужные деревяшки и выдохнул:
– Вот!
Больше ничего он не мог сказать от душившего его горя. Наступил момент истины. Педагогической.
– Да что ты, Амос! У меня тоже когда-то так было. Сделал без чертежа, а потом все разломалось. Я поэтому потом очень долго учился, чтобы всё, что смастерю, не разваливалось в самый ответственный момент! Это самое главное. И неважно, что и из чего мастеришь, санки или своё будущее, – я старался всегда с детьми говорить, на равных и серьезно – это им нравится и воспринимается тем чувством взрослого человека, которое живёт в них и ждёт своего часа. Если чаще обращаться к этому чувству, полагаю, что дети внутренне будут взрослеть намного раньше. Я обратился к детям:
– Кто даст свои санки Амосу покататься?
Желающие нашлись. Началась обычная зимняя куролесица – мальчишки орали, таранили друг друга, кувыркались в снегу, бросались снежками, попали в меня пару раз, как они кричали – нечаянно! Поверил я им!
Следующий урок через неделю. Делаем складную табуретку. Черчу на доске чертёж. Амос в первых рядах с карандашом и тетрадкой. Внимательно перечерчивает. Табуретку хочет сделать для своего дедушки на день рождения. И, конечно же, понимает – нельзя, чтобы его произведение развалилось под дедушкой в этот самый знаменательный день. (Амос гордо рассказал потом, что дедушка отсидел на его табуретке все празднество, хвастаясь изделием внука.)
А через два года на автобусной остановке я случайно встретил бывшего ученика! Парень вымахал здоровенный, на голову выше меня, учился уже в десятом классе, специализация – столяр! Вы поверите? Столяр!

Сегодня – День учителя.
Ходим в приподнятом настроении. Хотя чего-чего, а праздников у нас хватает и без Дня учителя, но лишний праздник – это всегда приятно.
Женщины нарядны, мужчины подтянуты, насколько позволяют им животы. В учительской на стене – тьма поздравлений от родителей и бывших учеников, там же – общее поздравление всем учителям от Министерства просвещения, а внизу был приколот листик со стихотворением.
Оно меня поразило.
В моём вольном переводе выглядело так:

– А кто это написал? – поинтересовался я у завуча, зная, что кроме меня, в школе нет рифмоплётов.
Написано было на хорошем иврите, то есть не моим конкурентом, но что удивительно – учитель с большим стажем так резко написал сам о себе критически, как в нашей еврейской школе не написал бы!
Не может этого быть.
Видно, кто-то пришлый и очень молодой.
– Кто это написал? – отмахнулся от меня завуч. – Это Авиталь – наша новая практикантка – сочиняет. Вон она сидит в уголке с тетрадками.
Я пошёл знакомиться.
Милая, симпатичная, с вишневыми глазами в возрасте десятиклассницы, обычная девушка, как Татьяна Ларина, – почему-то подумалось мне.
Но глаза выдавали талант, и педагогический, и литературный. Столько "великих" описывали такие глаза, так что я воздержусь на этот раз.
– Авиталь, мне очень понравились твои стихи. У тебя есть литературные данные. Будет несправедливо, если ты не будешь заниматься литературой.
– Ну что вы, какая из меня писательница! – засмущалась та.
– А чего? Была же Элишева, почему бы не быть Авиталь! – я полез в сумку, достал томик своих стихов, придумал красивое пожелание, кстати, на иврите. Я и на иврите кое-что могу, если для юной очаровательной дамы.
– Так я же не знаю русского, – ужаснулась Авиталь. – Как же я прочитаю?!
– Постарайся выучить, – нахально сказал я. – Мои стихи стоят того, чтобы ради них выучить русский язык.
– Я постараюсь, – улыбнулась девушка.
Год длилась практика, но больше мы с Авиталь на литературные темы не говорили. У каждого были свои дела и заботы.
Окончился учебный год, девушки-стажёрки покинули школу и разлетелись по своим учебным заведениям.
Миновал еще год, может, даже два, не меньше.
Однажды прихожу на занятия, и вдруг….
– Авиталь! – я увидел будущее израильской литературы. – Как дела?
– Я пишу повесть, – вместо "здравствуйте", сказала Авиталь. – Правда, медленно – нет времени. Вы же знаете, какая нагрузка в университете.
– Да не волнуйся. Я же еще не совсем старый, подожду – есть время, главное, чтоб было интересно, – я спешил, уже был звонок на урок, "на поболтать" не было ни минуты.
На ходу оглянулся – ни капельки она не изменилась, худенькая десятиклассница с коротенькой стрижкой, будущая писательница Авиталь, в чём я даже не сомневался.
Учи иврит, господин учитель, – усмехнулся я над собой, – придётся же читать на этом древнем языке всё, что написала Авиталь, никуда не денешься!