Они любили математику. Им нравилась точность формулировок, лаконичная данность цифр, предельная краткость выражения, отметающая все излишества, строгая ограниченность опций, эффект результата. А как азартно они решали задачки и упражнения, которые им задавали! Они — это ребята из нашего класса сельской средней школы послевоенной поры, смышленый актив главного учебного заведения района. Математика как точная наука навсегда поселилась в их сердцах, освещая им путь в жизнь. В ту пору она стала для них самым умным другом детства. И эти парни выделялись на фоне остальных ребят и девчат, многие из которых пришли из дальних и ближних деревень, где обучение заканчивалось седьмым или даже четвертым классом.
Особенно поражали всех искрометные и яркие ответы Вольки Озарёва — он, как никто другой, мгновенно решал любую задачку, с блеском отвечал на непростые вопросы, с ходу проникая в суть дела, так что Константину Ивановичу, нашему учителю математики тех обескровленных послевоенных лет, ничего не оставалось, как, выдав свой размашистый каракуль, оценить его очередной успех цифрой «5». Торжествующий Волька садился на место, излучая блеск в глазах и ощущая на себе реакцию класса, который восторженно принимал его триумф. Все втайне завидовали ему, но сравниться с ним по быстроте математического мышления не мог никто. Другие предметы он особо не баловал, ибо относился к ним постольку, поскольку: в них не было, по его мнению, всего того, что он ценил в математике — логики, строгости суждения, четкости мысли и краткости.
Но у Вольки было и второе большое увлечение, которое его тоже окрыляло: он любил бегать на лыжах. И не просто бегать — он обожал то захватывающее действо, которое в спорте именуется как экстремальный спуск с горы. Для этой цели он и его друзья избрали крутую Лысую гору за железнодорожным полотном, что в двух километрах от села. Туда, на склон Орловского леса, который все называли просто Орлов, он со своими товарищами частенько прибегал на лыжах, чтобы наперекор ветрам промчаться до самого подножья со скоростью выше, чем у чемпиона мира по конькам. Вихрем скатившись и промчавшись десяток метров по небольшому долу, он и его друзья снова поднимались вверх, чтобы в очередной раз помчаться вниз. И делалось это первоначально не по накатанной лыжне, а по натуральному снежному покрову, то тут, то там проросшему настырным зимующим кустарником и коварными сучкастыми деревьями. Но он с математической точностью решал поставленные природой задачи, объезжая на скорости преграды — без права на ошибку. Мчался под горку, можно сказать, с безукоризненным математическим уклоном. И заражал своим примером друзей-товарищей, для которых был непререкаемым авторитетом. Вот так они и соседствовали: быстрое математическое мышление и быстрый спуск на лыжах — чем не близнецы? И чем больше он покорял эту крутую гору, тем мобильнее становился он и его мозг.
После окончания школы Волька и его команда решительно направили свои бразды на математические факультеты. И, не допуская мысли о расставании с математикой, поступили на физмат в университет и в пединститут. Я также уважал математику, особенно алгебру и тригонометрию, любил поломать голову и за шахматной доской, обдумывая важный ход, но самую пылкую любовь испытывал к языкам — русскому и иностранному. Мне нравилось заглядывать в глубины слова, наслаждаться его звучанием, уяснять место слова в строке, высекать искры смысла, сопоставлять слова в разных языках. А те парни навсегда связали свою судьбу с математикой, которая и несла их по жизни на своих крылах. И навсегда сохранив любовь к скоростному спуску с горы, потом ностальгически вспоминали школьные времена, когда они с Волькой Озарёвым мчали вниз по обрывистому склону Орлова леса.
В начале семидесятых у меня случилось два больших события: защита диссертации и получение квартиры от вуза. Причем произошло это в один день, хотя и в разных городах. Диссертация моя была по лингвистике, а вот квартира оказалась по соседству… ну, конечно, с математиком. Все называли его уважительно по имени-отчеству — Михаил Трофимович, а я просто Миша. Математика стала любимой специальностью и профессией Миши, и он жил по ее законам. Мышление его было математическим, подход к любой проблеме и любому мало-мальски значащему делу определялся законами этой науки. Стоило коснуться какой-то проблемы, он сразу заключал возникший вопрос в математическую схему, используя логику и термины этой умной науки, анализируя явление по математическим понятиям. Особо он уважал логику, которую стремился увидеть и в слове, и в деле. Не забывал делать замечания, если ему что-то не нравилось. И в этом смысле иногда даже казался излишне строгим и придирчивым.
Но у него, как и у Вольки Озарёва, была и другая страсть, даже две: музыка и живопись. Музыка, как и математика, стала его подругой тоже в детстве, а в студенческие годы (учился он, конечно, на математическом факультете) Миша самозабвенно играл на баяне. Этот свой первый музыкальный инструмент ему довелось купить на деньги, что он заработал во время целинной эпопеи. Будучи преподавателем, увлекся игрой на кларнете. И, как почти вся молодежь, на гитаре…
Как-то звонит он мне из своей квартиры. И говорит:
— Слушай!
И в сотовом зазвучали его любимые мелодии, которые он играл на трубе — «Прощание славянки» и «Амурские волны». Очень по душе были ему «На сопках Манчжурии», «Катюша» и многие другие. А как проникновенно в его исполнении звучало «С берез, неслышен, невесом, / Слетает желтый лист, / Старинный вальс "Осенний сон" / Играет гармонист…». С трубой, кстати, он дружит с 1-го курса учебы, когда в вузе был создан духовой оркестр.
И второе его увлечение — живопись. А началось оно в непростые годы перестройки, когда даже в традиционный праздник 8 марта радовать женщин подарками многим было недоступно. И Михаил Трофимович обратился к живописи — начал рисовать. Из-под его кисти стали появляться радующие глаз изображения — хохломская роспись, натюрморты, красивые цветы. Такие небольшого формата картины он и стал дарить родным и коллегам. Позже начал рисовать и пейзажи, речные и морские воды, виды гор, даже портреты и сценки из жизни, всякий раз вдохновенно и с математической изысканностью передавая прекрасное, красивое и доброе на земле. И доводя все это до людских сердец. Можно сказать: наука была для него числителем, а искусство знаменателем.
И вот так всю жизнь, взмахнув своими математическими крылами, он переносился в мир прекрасного, наслаждаясь и восторгаясь им, даря свое видение окружающим людям, рисуя все новые и новые картины жизни, возвышающие человека. И доказывал, как и Волька Озарёв, что талант не приходит один — он заставляет блистать то, что помогает ему развиться полнее и убедительнее.
Что касается профессиональной деятельности Михаила Трофимовича, он успешно трудился в вузе — преподавал студентам свою любимую дисциплину: читал лекции и вел семинары. Был избран профессором кафедры математики, его уважали и студенты, и те, кто работал с ним рука об руку. Всем нравился корректный и рассудительный стиль работы коллеги. Не скучали по его кисти и будущие картины: он создавал новые и новые пейзажи, натюрморты, показывал деревенскую идиллию и красоту морского прилива. И однажды ему предложили в одном из НИИ устроить выставку, чтобы презентовать сотрудникам и гостям плоды его рукотворного труда. Миша подхватил ценную идею и отобрал все, что могло впечатлить взыскательную ученую интеллигенцию — ценителей искусства. Пригласил на выставку он и меня. Проходила она в красиво оформленном зале для заседаний. В начале галереи, как полагается, были вывешены биографические данные о художнике, его профессиональной деятельности.
Презентация шла успешно. Особенно нравились его пейзажи. Взволнованный автор картин прохаживался в праздничном костюме по залу. Посетители видели, как Михаил Трофимович со своей тонкой и чуткой душой умел расписывать каждый листочек, вдумчиво передавать общую ауру ландшафта, как он, улавливая дыхание ветерка, вдохновенно обрисовывал доступную его проницательному взгляду жизнь природы и всего живого на земле. Он был рад отвечать на вопросы, которые задавали сотрудники НИИ и гости. Я с интересом следил за реакцией посетителей, видя, как математика и искусство уживаются в одном человеческом сердце.
Через некоторое время к нему подошел худощавый мужчина в сером костюме, с короткой прической, живыми глазами, излучавшими лукавинку, и быстрыми движениями. В его внешности и поведении мне показалось что-то знакомое.
— По-моему, Вы выступали в Москве с докладом о природе мнимых чисел? — начал он разговор с Мишей. Тот удивленно глянул на собеседника:
— Да. А Вы не тот профессор, что задавал мне каверзные вопросы?
— Он самый.
— Я занимаюсь всеми видами чисел, и у меня всегда много вопросов.
— Понятно.
— Так вот: я, как и Вы, разумеется, не отрицаю мнимые числа, как и само их существование.
— Да, — вклинился Михаил Трофимович, — они помогают при операциях в составе комплексных чисел. Понимать их природу очень важно: они помогают глубже познать математику, раздвигают кругозор.
— Само собой. Как в жизни: не познав мнимого, не осознаешь по большому счету реального.
— Очень важно: природа может пользоваться не действительными, а комплексными числами.
— Но надо знать, где мнимое, а где невидимое. Если при спуске с горы на лыжах я знаю, что есть препятствия, но не вижу пока ни одного, это не мнимые препятствия и, скажем, не нуль числа. Просто я их еще не вижу, а когда вдруг увижу, то не смогу их, как дерево, объехать с двух сторон.
И тут меня осенило: да это же Волька Озарёв! Я подошел к нему, и он хлопнул себя по лбу, признав своего одноклассника. Мы крепко пожали друг другу руки и обнялись — так, что кости захрустели. Не давая Михаилу Трофимовичу заскучать, быстро договорились о совместной встрече. Волька сказал, что он здесь в командировке, а работает в соседнем городе одновременно в Институте математики и Вычислительном центре. Тут же признался, что лишь недавно оставил по возрасту свои любимые занятия горнолыжным спортом, увлекся цифровой живописью и флорийской мозаикой. Услышав такое известие, Миша засиял, а беседа сразу засветилась новыми гранями. Взаимные вопросы и ответы поражали своей оригинальностью и жаждой знаний. Это было событие!
Математика вновь взмахнула своими крылами.

Случилось это в ту пору, когда в квартирах у нас железных дверей еще не было, а в деревнях вообще дверей не запирали — в общем, где-то в шестидесятые. Правда, был я тогда не в деревне, а в большом городе в аспирантуре, где методом усердного высиживания и неуемного рвения форсировал свою кандидатскую. Просидев до полночи над конспектами источников и черновиком основной главы, я решил пройтись к реке, что тихо несла свои воды недалеко от аспирантского общежития. Совсем не хотелось класть на подушку голову, до макушки забитую научными и околонаучными формулировками, расхожими рассуждениями, неглупыми, но далекими от жизни доказательствами и невразумительными выводами. Я неторопливо шел по тротуару, надеясь обрести перед сном желанное состояние равновесия и гармонии. И вместе с тем питал надежду, что принося себя в жертву ее величеству Науке, не буду отвергнут ей как недостойный поклонник.
В этот поздний час поблизости никого не было, и мой взгляд беспрепятственно устремился вдоль обрамленного серым камнем русла реки, великодушно пропуская случайно оказавшиеся на ее поверхности предметы непритязательного быта. Но вот я засек недалеко от себя две фигуры, которые шли наперерез мне. Это были молодые люди — длинный парень лет двадцати и молодой недоросль, который мог бы уместиться у него даже под мышкой. Они остановились в двух шагах от меня, и долговязый, не теряя времени на знакомство, выдохнул:
— Деньги есть?
Услышав этот конкретный и прямой, как гвоздь, вопрос, я понял, что к чему. Ребята, по всему, вышли не для того, чтобы понаблюдать речные медленные воды или справиться о моем самочувствии. Передо мной стояли любители немедленно отобрать то, что им не принадлежит, но добыто честно другим через усердный выматывающий труд. Между тем, избрав нужный момент, младший сунул руку в карман своего простенького пальтишка и, открыв клапан, указал мне на лезвие ножа средних размеров, не извлекая его наружу. Ножичек предназначался явно не для того, чтобы чинить цветные карандаши.
— Да кто же в это время с деньгами по улицам ходит? — отреагировал я наконец на этот совсем не праздный вопрос, автоматически ощупывая в кармане мелочь, с которой мне предстояло расстаться. — Вот! И я вытащил на свет свою наличность — тридцать три копейки. Это ж, тут же прикинул я, больше, чем на две буханки ржаного хлеба. А на трамвае аж одиннадцать раз прокатиться можно. (Надо сказать, меня как-то не тянуло отдавать свои кровные, и я — о, ужас! — даже утаил две монетки, итого, четыре копейки.) Высокий парень, он же старший, тут же распорядился:
— Давай!
Я протянул скромную дань, и незадачливые грабители, то и дело оглядываясь (явно боясь появления ненужных свидетелей), поспешили исчезнуть, но в последний момент старший обернулся: — А часы есть? — Нет, не взял, — ответил я как бы с сожалением. — Покажи, — распорядился он. Я задрал рукав пиджака — он, не подходя ко мне, убедился, что я не слукавил. — Из общаги, что ли? Я пожал плечами. Они ушли.
М-да, какие же они грабители, если взяли тридцать три копейки, пронеслось у меня в мозгу. Даже карманы не проверили. Да и нож какой-то уж больно простенький — чижики затачивать. Тут что-то не то. Видать, этим молодым на хлеб не хватает.
— Мужики! — крикнул я им вслед. — Погодите!
Но они ускорили шаг и скрылись за домами.
Через два дня я в поздний час шел, прогуливаясь, из хлебного магазина ближе к ночлегу. И когда уже был почти у цели, снова натолкнулся на тех парней.
— Ну как, нынче при деньгах? — тут же отреагировал старший.
— Возьмите — вот. И я протянул ему рубль. — Тут на шесть буханок ржаного хлеба.
Парень сморщился.
— Ну, вот еще два рубля. После булочной осталось. Больше нет. Мы же на стипендию живем. Только скажите, что за проблемы?
— А тебе-то что?
— Так ведь бандиты тридцать копеек не берут. У вас что-то стряслось?
— Да у нас всю жизнь трясется, затяни тебя в болото!
— А-а-а. Родители есть? Может, отцы спились?
— Э-э-э! У него спился, по пьянке на зону попал, а у нас в бегах — ищи свищи.
— А матери?
— У него мать умерла, а у моей еще пятеро по лавкам. Жрать нечего, малые обноски носят.
— Вон как.
— А раньше нормально было?
— После войны в голодуху много чего было. Траву жрали. Мы же из пригорода. Сосед собак ловил и убивал, что-то перепадало.
— Так вы нездешние?
— А то, промышляем, калым ищем. Мне надо еще братьям-сестрам на пропитание доставать, на то, на се.
— Вон как. А где ж ночуете?
— Еще чего? Чтобы мы все сказали? Иди-ка ты в свою общагу!
Я ушел восвояси. Мысли, как взбудораженные скакуны, скакали в моей голове. Какой порочный круг, думал я. Как одно цепляется за другое! Эти их набеги на случайных прохожих! Им же помогать надо! Срочно! А что я могу со своей лингвистикой? Ведь главная наука — наука справедливости и человеческого права! Вот чему надо учиться! Я отработаю свой аспирантский срок, напишу кандидатскую, а они получат свой срок! Надо что-то делать! Может быть, внуки мои найдут эту главную стезю — помочь людям жить честно и достойно? Чтоб они не портили жизнь — ни себе, ни другим. И не клянчили тридцать три копейки!

Василий и Татьяна, пенсионеры с завидным стажем трудового отдыха, поужинали после сезонных хлопот в своем огороде и собрались перейти в горницу — на сон грядущий отпыхнуть перед телевизором. Вот-вот должен был начаться сериал, который хозяйка обожала до беспамятства, а Василий, чтобы не перечить (мало ли что там по другой программе показывают!), всегда молчаливо составлял ей компанию. Но он все равно долго не выдерживал: «досматривал» кино с закрытыми глазами, да и одряхлевший слух его не воспринимал, как он выражался, всю эту канитель, не доводя до него оттенки смысла.
Оторвавшись от кухонного стола, Василий подошел к диванчику и взял пульт. И сразу же, несмотря на подпорченные возрастом акустические способности, услышал громкие звуки. — Ни фига себе, — подумал он, — начало сериальчика. Или ко мне слух от физтруда на свежем воздухе вернулся? — обрадовался он своей догадке.
— Васьк! — испуганно произнесла Татьяна, аккуратно вытирая чистой тряпкой стол после овощной трапезы и чая со свежим вареньем из крыжовника. — Стучат ведь!
— Да ты что? А я думал, в телевизоре!
— В дверь стучат! Иди спроси, кто там на ночь глядя.
Василий, ворча, выкарабкался в сенцы и подошел к запертой на засов двери. Снаружи в нее отчаянно барабанили, отчего она содрогалась и гремела, как прицеп с железяками на дороге, недавно отремонтированной здешней бригадой «Ух!».
— Кто там? — громко крикнул хозяин, готовый расчихвостить незваных гостей, не дорожащих его заслуженным вечерним отдыхом, не говоря о порче имущества.
— Открой, повидаться охота! — послышался резкий грубый голос, к которому тут же присоединился второй. — Давай-давай, без базара!
— Не открою, я вас не звал.
— Кончай шшу-шу-тить, а то х-х-ху-же будет! — раздался заикающийся голос третьего.
— Поздно, мы уже спать собрались.
— Не откроешь — щас разнесем всю дверь, еж твою без ежихи! — немедля отреагировал первый, по всему, главный.
Василий представил себе разбитой и исковерканной парадную часть своего жилища, какой была для него входная дверь, которую он в это лето любовно украсил декором в виде узорных дощечек, и открыл засов.
— То-то, — победно произнес, врываясь в сенцы и отталкивая в сторону хозяина, долговязый парень с нахальным прыщом на носу. Все трое ринулись в избу. Не увидев никого, кроме пожилой женщины, стали шнырять по кухне и горнице, приглядываясь к стоящим там вещам и заглядывая в ящики шкафа. Татьяна, ни жива ни мертва, привалилась к перегородке, на которой висел видавший неумытые лица рукомойник, что им подарили еще на свадьбу.
— Нет тут для вас ничего, — решительно сказал Василий и, подняв вверх свой трудовой кулак, шагнул навстречу верзиле. Тот встретил его коротким ударом. Не успел Василий опомниться, как получил новый удар — на этот раз от второго налетчика в бок и тут же еще один — в скулу. Татьяна закричала.
Обследовав горницу, а затем пристройку, парни вернулись в кухню. Хозяйка продолжала причитать.
— Эй, ты! Хорош вопить! — оборвал ее долговязый. — Дай лучше пожрать! Он открыл холодильник — тот был почти пуст. Только на нижней полке стояла большая банка с квашеной капустой. Прыщатый вытащил ее и, запустив руку в банку, извлек оттуда, сколько ухватил, ценного овоща и затиснул в свою узкую ротовую щель.
— А ты своим квашеным кочаном совсем не варишь? — не переставая жевать, рявкнул он в сторону хозяйки. — Мы че, из стеклотары витамины трескать должны? Мы не лохи! Чашку большую давай!
— Ш-ш-шевелись, к-к-ко-ому сказали! — подхватил заика.
Хозяйка быстро зашаркала потрепанными тапками по выщербленному полу и стала суетливо искать подходящую посудину. Наконец, нашла, потом нащупала непослушными пальцами три вилки и протянула незваным гостям. Долговязый выхватил миску из ее рук и вытряхнул в нее содержимое банки. Но забрасывать элитный продукт в рот все трое предпочли вручную. Пальцем не притронувшись к вилкам, они, усиленно двигая челюстями, как паровоз поршнями, принялись перемалывать заготовленный Татьяной по ее испытанному рецепту продукт. Та с ужасом смотрела, как уничтожают их с мужем любимое блюдо. Между тем, Василий кряхтел на диванчике, приходя в себя.
— А эликсир бодрости есть? — неожиданно опомнился верзила с прыщом, прихватывая последний листочек капустного блюда.
— Чё-чё?
— Горькая, говорю, есть? Может, где в загашнике?
— Не-э, — поспешно ответила хозяйка. — Самогон не гоним, а водка не по карману. Пенсия-то — с гулькин нос. И виновато опустила глаза.
Верзила еще раз прошелся по кухне, по горнице, поглядел на самодельные полочки, тумбочки и табуретки, покосился на занавески периода хрущёвской «оттепели», бросил унылый взгляд на небольшой старенький телевизор, панцирную кровать с шишечками, старый подзор… Остановился перед фамильными черно-белыми фотками на стене, что-то промычал, пошмыгал, скривился и махнул рукой:
— Извини, старый, ошибочка вышла. Не по адресу мы сюда… И, подводя итог, перевернул опорожненную миску вверх дном. — А это тебе на хлеб с горчицей.
И он сунул в нагрудный карман хозяина сторублевую купюру. Все трое, не церемонясь, но без излишнего шума, удалились.