* * *

Сплелось, перепуталось — кто разберет,
Что это за таинство — русский народ?
Откуда берет он вселенскую ширь?
Здесь русский — татарин,
и русский — башкир.
А горец, жену оставляя и мать,
В бою будет русским себя называть.
И Родина вся у них — Вечная Русь,
И мать их напутствует: "Только не трусь!"
Напутсвует воина старый отец:
"Нет в мире отважнее русских сердец!
Отважнее — нет и доверчивей — нет,
И в этом секрет наших славных побед!"
… Где нынче хазары и те племена,
Что русскую землю терзали сполна?
Где половцы, где тот воинственный сброд,
Что вечно с мечами стоял у ворот?
Но, острым держа свой каленый булат,
Всегда был на битву готов Коловрат.
И символом старых и новых побед
Готов был схватиться с врагом Пересвет.
И пусть враждовали друг с другом порой
Князья… Брат на брата — вышагивал строй,
И русский же город порою горел
От русских шальных огнедышащих стрел.
И пусть кто-то верил, что здесь навсегда
Чужая орда, Золотая Орда…
Но вновь находился средь массы людской
То Дмитрий Пожарский,
то Дмитрий Донской.
А всех лже-Димитриев выгнали прочь,
И пушки палили в победную ночь.
И Стенька — разбит и коварно пленен,
Не взял бы подмоги от вражьих племен.
Башку перед казнью склонив на плечо,
Не взял бы подмоги у них Пугачев.
На плаху взошел после всех неудач,
И русским мечом мрачный русский палач
Отсек ему русскую эту башку —
Случалось такое на русском веку.
Осмыслив, что русских нельзя покорить,
Примчались французы, чтоб русским "служить",
Потом, ухмыляясь, пришла немчура…
Для вида по-русски кричали: "Ура!"
И наполучав православных имен,
Всходили на русский заманчивый трон.
А дальше — известно… И брызгала вновь
За Русь непокорную русская кровь.
И колокол бил там, где, выстроясь в ряд,
Шли с русскими рядом башкир и бурят,
Вставали, обиды забыв поскорей,
Сапожник-еврей и художник-еврей.
Хоть вслед им грозили, срываясь на крик,
Кабатчик-еврей и еврей-ростовщик…
Ведь Родина общая — Вечная Русь.
И мать им велела: "Ты только не трусь!"
Напутствовал воина старый отец:
"Нет в мире отважнее русских сердец!"
И как не послушать героя-отца?
Вот так и живем… И вот так — без конца!


* * *

Помню день рожденья… Мне — четыре.
— Толичек, пойдем, измерим рост…
Родственники в тесненькой квартире
Дружно собрались… И первый тост.
Будто по команде, дружно встали.
Никого чужих, своя семья…
Первый тост: "За вас, товарищ Сталин!"
Сталин — вождь, но как же, как же я?
У кого сегодня день рожденья,
Это кто немножечко подрос,
И кому заветное варенье
Дядя Гриша в баночке принес?
Вроде мне… А пьют-то за другого,
Третьего июля, в светлый день…
До сих пор обидно, право слово,
До сих пор рассказывать не лень…
Я тогда заплакал не для виду,
Шпроты отодвинул, колбасу…
Думал ли, что детскую обиду
Сквозь года из детства пронесу?
…Нынче снова третий день июля,
Мигом пролетело сколько лет.
Только гости в дом не завернули — —
В доме я и сталинский портрет.
Наполняю чарку… На мгновенье
Поднимаюсь… Сгорбленно стою.
Ну, за вас!.. И пью, моля прощенья
За капризность детскую свою.
Возвращаясь в день тот, в те печали,
Вижу, что из женщин и мужчин,
Кто там был, кого там вспоминали,
Только он остался, он один…


* * *

Настала осень, хоть еще жара,
Все так же лучезарны вечера,
И лишь слегка прохладнее к закату.
Заметнее, что стал короче день,
Да чуть длиннее — тень и полутень…
И больше фруктов купишь на зарплату.

А остальное — нет, не ерунда…
Сказала: "Нет!" та женщина, что "Да!"
Так много раз напрасно говорила.
А я не слышал ласковых речей,
Лишь повторял, что я — ничей, ничей…
И женщина, согнувшись, уходила.

И вот теперь бунтуют плоть и кровь…
Сам повторял: "Судьбе не прекословь,
Любовь одна, но разных женщин любишь.
Меняются черты и имена…"
А оказалось — женщина одна,
А жизнь — тот самый сук, который рубишь.

И все смешалось — осень и тоска,
И тот комар, звенящий у виска,
И эта тень вселенского разлада.
Так хочется не думать ни о чем,
Но ангел наклонился над плечом
И повторяет: "Милый мой, так надо!"

И ты стоишь, не нужный никому,
Струится свет, но видишь только тьму,
И чувствуешь предзимнюю тревогу.
Так много слов, а нечего сказать…
И Лермонтов припомнился опять —
Там, где один выходишь на дорогу…


* * *

Октябрь… Не хочется душе
Уже ни воли, ни покоя,
Когда стоишь на рубеже,
Где впору думать про другое.
Где весь в кровоподтеках сад…
И там, забытые под кроной,
Угрюмо яблоки висят
Среди раздумчивости сонной.
И понимаешь, чуть в зенит
Поднимешь голову от быта,
Что ты ведь тоже позабыт,
Как это яблоко забыто.
И ощущая в горле ком,
Обнимешь дерево нагое,
И станешь думать о другом,
Не зная — где оно, другое…


* * *

Души испуганный сигнал
Опять стучится в подреберье.
Я непростимое прощал
И верил в хрупкое безверье.
За выдох принимая вдох,
За крик — вселенское молчанье,
Я брел дорогою дорог
И слушал вечности звучанье.
Казался мне пустыней — сад,
В пустыне ж поспевали сливы…
Не обещал пути назад
Господь — седой и молчаливый.
И чей-то голос из глубин
Душа, немея, доставала:
"Ты шел один?.. Иди один!.."
Другого не было сигнала.
Кружил орел над головой,
Я в стенку бился головою…
Да в бездне голос роковой
Все рокотал про роковое…


БЛАГОДАРЮ…

За то, что любила, за то, что спасала,
За то, что со мною покоя не знала;
За то, что лечила, себя забывая,
За то, что простила, узнав, что другая
Готова делить со мной славу и ложе…
За то, что страдала: "О боже! О боже!"
За то, что прошла со мной версты и зимы,
За то, что глаза твои необходимы;
За то, что со мною ты вместе старела,
За то, что ночами ловила несмело
Дыханье мое через шаткие двери,
Страшась преждевременной горькой потери;
За то, что, винясь за былые ошибки,
Я радуюсь той же наивной улыбке;
За то, что в халатике ходишь, зевая,
За то, что ворчишь… И за то, что живая…


* * *

Словно губы мои, посинели
Золоченые краешки туч.
Ветерок, шевелившийся еле,
Стал ветрилой, что груб и могуч.

А потом загудело, завыло,
Вдоль дороги ковыль понесло.
И жевать перестала кобыла,
И с лодчонки сорвало весло.

А потом все, что криво лежало,
Все, что было поставлено вкось,
Покатилось, гремя, побежало,
В непонятную ширь понеслось.

Лишь старуха шагнула к воротам,
Хоть сквозь пыль не видать ничего:
"Погляжу на дорогу… А кто там?
Может, надобно в хату его?"

Никого… Лишь ветрило устало
Дым сносил с покосившихся стрех,
А она все стояла, стояла,
И за этих молясь, и за тех…