Все зрится — Есенин висит в «Англетере»,
И Ганин с Клычковым пошли под расстрел.
Где мой Гумилёв? К «исключительной мере»
Он приговорен… Неподкупен прицел!
Корнилов с Васильевым сброшены в яму,
У каждого пуля в затылок вошла.
Чье тело вморожено в лед? Мандельштама!
Там в смертную глыбу смерзались тела.
Вовек не уйти им от доли таковской:
Поэт? Знать, родился мучения для…
Кричу… Но стреляется вновь Маяковский…
Кричу… У Марины на шее петля.
Наивная мелочь — травить Пастернака,
Ведь он не расстрелян, не сброшен в овраг…
Пускай в Переделкине сдохнет от рака,
И без трибунала понятно, что враг…
Вот так и шагают они по планете —
Чьих не конфискованных строк — на века.
А что властелины? Их в каждом Поэте
Пугает со свежим дыханьем строка.
Уже ведь давно не слагаются оды,
Давно испарился державинский дух…
Коль так — то зачем те поэты народу?
Пусть дохнут в темницах своих развалюх!
А пикнут, все можно припомнить. И снова,
Среди неотложных общественных дел,
Поставить к стене… Пусть и не Гумилёва —
Поныне еще неподкупен прицел.
В заплечных делах нету новых секретов,
Бессрочен Указ, хоть столетия мчат:
Травить и расстреливать — только Поэтов,
А все остальные пусть что-то строчат.

Приснилось, что карает Бог молчаньем
Всех тех, кто хоть единожды солгал.
И тишина царит над мирозданьем —
Услышан был божественный сигнал.
И ничего окрестностей не будит —
Ни крик, ни стон… Все тишь да благодать.…
По всей планете молча бродят люди,
Не смеющие голоса подать.

Чуть рассвело… Не спит столица.
Спешит замасленный народ,
Бежит бегом, в трамваях мчится…
Сегодня дел невпроворот.
Сегодня в домике с крылечком
Скрипит ликующая дверь.
А у меня стучит сердечко,
Хоть папа буркнул: «Не теперь!..»
Как не теперь? Как я умерю
Восторг, что льется через край,
Когда сосед наш, хлопнув дверью,
Вновь просит жестами: «Сыграй!..»
Он инвалид… И в гимнастерке
Рукав заправлен в галифе.
Меня он хвалит за четверки,
А коль отличник, скажет: «Фэ-э…»
И я играю вдохновенно,
Губная мучится гармонь.
Висит в пристройке белостенной
Совсем ненужная супонь.
А я и нот еще не знаю,
И пальцем погрозила мать,
Но все же что-то выдуваю,
Не зная, как здесь выдувать…
Я так стараюсь… И не ною.
Сосед пристроился в траве.
И что-то мечется шальное
В моей лохматой голове…
Потом, в трамвайном перезвоне,
Я и свое словцо вверну,
Что никому я той супони
Под хомутом не затяну…

И был ему голос… И столько печали!
От терпкого слова взрывалась гортань.
Но только в печать этих строчек не взяли,
Редактор от них отмахнулся: «Отстань!..»

И вышел он, белого света не видя,
Дорогу на красный впотьмах перешел.
Ему козырнули… И к пущей обиде
Инспектор составил на штраф протокол.

Когда же из тела душа упорхнула,
Порылись наследники в папках его.
Квитанция лишь в интернете мелькнула.
А где публикации? Нет ничего…

Ушел он, в безвестье свое замурован,
На письменный стол покосившись слегка.
И что отыскали? Что был оштрафован…
А вовсе не то, что бессмертна строка…

Куда вы спешите? Куда вы, куда вы, куда?
Куда этот поезд? Ведь там не идут поезда…
Там нет светофоров и нету железных дорог,
Там стрелочник старый давно без работы продрог.
Там ржавый вагончик давно завалился в кювет,
Там нет пассажиров, а значит носильщиков нет…
Там робкая память парит над пустынным мостом,
Ни всплеска, ни крика не слышно в просторе пустом.
Туда вам билета на станции не продадут.
Багаж без присмотра оставите — не украдут.
Там нету воришек и нету пропитых бомжей,
Там нету милиции, чтобы прогнать их взашей.
Там нет ничего… Там иссякла в колодце вода…
Зачем вам туда? Так зачем вы спешите туда?
Зачем на ветру распустили остаток волос?
Вы сядете в поезд, а поезд пойдет под откос.
Лишь вспыхнет в сознанье в одну из последних минут,
Что мчался ваш поезд, куда поезда не идут.

Запечалюсь, как всегда, в памяти плутая.
Ах, куда же ты, куда, зорька золотая?
Только тени на стене, свет в окошке тлеет…
Заходите же ко мне, кто ходить умеет.
Сядем дружно за столом, свечечку поставим,
Перекрестимся… Потом «пузырек» раздавим.
Пусть развяжет языки булькающий ворог,
Хоть движенья нелегки, да все туже ворот.
И пойдем мы вспоминать все, что прежде было —
Батю в форме, с муфтой — мать, цыганка с кобылой.
Цыганок ты цыганок, шустрый да чернявый,
Помню, лавочку волок — аж хрустят суставы.
Говорили: «Вот подлец!.. Лавка-то чужая…»
Но сверкнула, наконец, зорька золотая.
И при свете золотом всем виднее стало,
Как под вздрогнувшим кустом что-то засияло.
Как, израненный вконец, с мятой сигаретой,
Ерзал Яшка-не жилец да на лавке этой.
Вместо ног — неровно сбит ящик-деревяшка,
Где была нога — болит, но Герой наш Яшка.
Гладко выбритый всегда и почти не пьяный.
На груди его Звезда, под фуфайкой — раны.
Лавку Яшке приволок, чтоб сподручней было,
Тот чернявый цыганок со своей кобылой.
Смолк извечный разговор о лихом обмане —
Вот тебе и парень-вор, вот тебе цыгане.
Все глядели, кто куда, что сказать, не зная…
Золотила провода зорька золотая.

Была вдали родимая земля,
Казалось, судно в шторм уйдет в пучину…
Когда сбежали крысы с корабля,
Он выше стал почти что вполовину.

Поплыл корабль к спасительной земле,
Чтоб встать у долгожданного причала.
Не страшен шторм, когда на корабле
Всего лишь крыс испуганных не стало.

Здесь нет ничего, что б к вершинам вело:
Овраги да спуски.
От черного пота влажнеет чело —
Как это по-русски!

А тайную тропку в разливе болот
Попробуй, найди-ка!
Ладонью смахну набегающий пот,
Гляжу, земляника.

И ягоды соком кровянят ладонь,
Где линии узки.
Сорвал две пригоршни? А больше не тронь!
Как это по-русски!

Прижмешься к шершавой сосновой коре,
Заплачешь, тверезый.
С твоими сливаясь, ползут на заре
Сосновые слезы.

Топор натрудился?.. И вновь тишина,
Лишь птица вспорхнула.
Душа расревожена… Вечно одна
Средь вечного гула.

А жизнь пронесется, моли-не моли,
Устав от нагрузки.
Пустынно душе в одинокой дали…
Как это по-русски!

Всевышний сам — и гром, и тишина,
Пред алтарем прошепченное слово.
Он и печаль, что радости полна,
Он — радость, обретаемая снова.
Щемящий взор голодного слепца,
Неслышный шелест крыльев мотыльковых…
Он — весть о приближении Конца,
И робкий женский трепет у алькова.
Он все — и тень, и тяжесть, и строка,
И дума бесконечная о сыне,
Серебряная сущность родника,
Он — то, чего здесь нету и в помине.
Он — и дыханье, если дышишь ты,
И холод остывающего тела,
Когда в сей мир придя из пустоты,
Твоя душа обратно возлетела.
Всевышний сам — скрещение дорог,
Сам — расхожденье чьих-то грустных судеб.
Он сам себе — молитва, царь и Бог,
Он сам себя — и милует, и судит…

За то, что любила, за то, что спасала,
За то, что со мною покоя не знала;
За то, что лечила, себя забывая,
За то, что простила, узнав, что другая
Готова делить со мной славу и ложе…
За то, что страдала: «О, боже!  О, боже!»
За то, что прошла со мной версты и зимы,
За то, что глаза твои необходимы;
За то, что со мною ты вместе старела,
За то, что ночами ловила несмело
Дыханье мое через шаткие двери,
Страшась преждевременной горькой потери;
За то, что, винясь за былые ошибки,
Я радуюсь той же наивной улыбке;
За то, что в халатике ходишь, зевая,
За то, что ворчишь… И за то, что живая…

Времена!.. Какой здесь божий дар,
Если лишь к худому интерес.
Где Аллах, быть может, и акбар,
Но Христос не видно, что воскрес…

И какая может быть судьба,
Если рок главенствует во всем,
Где манит не стежка, не тропа,
А кривой дорожки окоем.

И таков твой нынешний удел —
Не понять вовек, ядрена вошь,
Что твой дом давно уже сгорел,
А ты ключ от двери бережешь…

Он их увещевал напрасно —
Его не слушали, смеясь.
И одеянье самовластно
Срывая, втаптывали в грязь.

Спустя года, уразумели,
Кем был Он, как он Богом стал.
И первыми Его воспели
Все те, кто первым предавал.

Стемнело… Смолкла суета.
Неужто быть беде?
Ведь страшно мне порой, когда
Один я в темноте.

И лишь, когда пройдет испуг,
Пойму под свет седин —
Страшился я того, что вдруг
Во тьме я не один.

Есть строки божественное чудо,
Где прозренье с тайною вдвоем
Все звучат, как скрипка… Но откуда
В скрипке звук?.. Взломаем — не поймем.
Но идет сияние такое,
И идет такая благодать
Вслед за той божественной строкою,
Чью бессмертность смертным не понять.