ТАТЬЯНА ПИСКАРЕВА

* * *

Ощетинился смычками
и заиграл —
оркестр неприкаянных музыкантов —
Шопена, Шумана,Грига,
Чайковского, Баха, и снова Баха,
когда захлопала в окнах консерватории
крыльями птаха
и чья-то душа в упоении полетела,
положив конец музыкальной истории
и начав историю жизни без тела.
Не будем преувеличивать значения искусства.
Оркестр не безупречен, а у дирижера
диктаторские замашки:
он не в состоянии репетировать без ора,
потому что стар, глуховат и боится,
что скрипки
доведут его до позора.
Виолончели похожи на перезрелые груши,
а валторны — на закрученные в трубочку уши
тех, что в зале не выключили мобильники
и мечтают заткнуть этот оркестр прежде,
чем зажгут, наконец,
светильники.
Зал изучает декольте контральто,
рыжие кудри сопрано, лакированные туфли баса,
вежливо слушает бельканто
и вздрагивает от партии контрабаса.
Но дирижерская палочка в воздух взлетела,
летает
и не может приземлиться,
пока музыка звучит
на вдохе и выдохе,
будто жизнь,
которая исподволь длится.
Здесь небо разверзлось
и осыпались звезды —
прямо в декольте контральто и всем дамам хора,
на программки скучающих билетеров,
гнесинским детям на брови и ресницы.
У консерваторского подъезда студенты легко
переругиваются не без помощи мата,
смотрят искоса: как я уношу в себе музыки прозрачное стекло,
обходя лужи
с ловкостью акробата.


* * *

Летняя лютня! Ее позолота
медленно сходит. В июльские соты
мед перелился. И августа день
тихо ложится, как тень — на плетень.
Осень мерещится. Вижу, как кто-то
в сад наш прокрался, где рвали сирень.
Кто-то за старой сиренью укрылся,
в темных ветвях узловатых затих,
кто-то умылся и чисто побрился,
ждет-поджидает невесту жених.
Осень покатится свадебкой яркой,
через пустые без листьев леса,
эхом накроют ее голоса
тех, что невесте прислали подарки.
Ждать сентября и смотреть на ворота,
осени слабой шаги угадать.
Или от лютни собрать позолоту,
чтобы ладони зимой согревать.