Когда люди дружат не год, не два, а хотя бы с десяток лет, то кажется, что всё они друг про друга уже знают и ничего интересного и полезного дать друг другу не могут, кроме доброго совета. И это плохо — дружба превращается в рутину. Куда заманчивее режим, в котором сохраняются какие-то небольшие детали и секреты, которые открываются всю жизнь; возможно, надо реже общаться или вести более активный образ жизни, приобретая новые навыки и коллекционируя события. Хотя все это спорно.
Илья Криворотов и Миша Жмуркин над этим не задумывались, просто они умели удивлять и радовать друг друга при встречах, делясь впечатлениями от совершенно безумных командировок, в которых удается побывать иногда настоящим репортерам. Да и без командировок, если быть просто любопытным и наблюдательным, жизнь преподносит очень много интересного.
Потому, безусловно, для друзей и пара бутылок пива и бутылка вина, которые они позволяли себе при встречах, не были самоцелью: они были скорее поводом для радостного общения. Когда-то, в детстве, в школьные годы, они учились в одном классе и жили в одном дворе, в соседних домах, а вот теперь, после многих лет, судьба их вновь разместила под одной крышей телецентра, хотя и служили они в разных ведомствах: Илья на телевидении, а Михаил на радио.
Жмуркин сидел у себя в кабинете один после эфира, в который раз прорабатывая сюжет следующей передачи, когда к нему заглянул чуть растрепанный Криворотов с двумя бутылками вина.
– Привет, старик, — невнятно пробурчал Илья, — вот были мы тут на полузакрытом мероприятии, снимали репортаж, и презентовало мне руководство местное на память две бутылочки прекрасного полусладкого вина фирмы «Шене». Давай употребим. Мой оператор куда-то торопился и уехал на нашей машине, а я решил тебя порадовать. Ты же любишь «Шене»?
– Конечно! Надо быть дураком, чтобы не любить «Шене». Они ведь там не только эту бутылку с кривым горлышком придумали, но и качество пока что держат.
– Тогда доставай стаканы.
Скинув куртку и выставив на журнальный столик бутылки, Илья аккуратно уложил свое большое тело в низкое обширное кресло для гостей. Беседа сразу заладилась, хотя приобрела необычный оборот.
– Знаешь, старик, о чем я сегодня задумался, — начал Жмуркин, разлив по стаканам неожиданную жидкость, — часто я начинаю сожалеть о некоторых делах, которые сотворил в молодости и которые уже не исправить.
– Ты о чем?
– А о том, что ничего плохого я вроде бы и не сделал, а может, сделал даже что-то хорошее, а получилось нерационально.
– В смысле?
– А в том смысле, что начал я сожалеть о некоторых небольших подарках, которые я когда-то делал, не задумываясь, разным государственным структурам, а теперь жалею. Вот подарил я когда-то нашему литературному музею имени Горького два письма Шолохова — не было у них в музее ни одного автографа Шолохова! Позвонил я им — они обрадовались. Подарил — они поблагодарили, спасибо сказали, а потом, через полгода, директриса счастливая такая мне позвонила и доложила, что ездила она на какой-то юбилей Шолохова в станицу Вёшенскую и подарила мои письма местному музею Шолохова. А те письма любопытные были, мне их отказала одна моя знакомая старушка, у которой папа был врачом, не простым врачом — в «кремлевке» служил. Спас он когда-то сына Михаила Александровича, когда еще работал в какой-то провинциальной клинике то ли в Ростове, то ли в Краснодаре. Сын у Шолохова был летчиком, и вот он разбился где-то там на юге. В смысле, разбился-то самолет при испытаниях, а сын Шолохова только весь переломался, ну весь, но выжил, и Михаил Александрович в письмах умоляет буквально этого доктора спасти сына, обещает золотые горы, вплоть до упоминания, что он может и в Кремле что-то для того доктора сделать нужное и важное, если потребуется. Вот такие письма были, а я их профукал — точнее, я их в наш музей дарил безвозмездно, а они оказались в станице Вёшенской, в которой я и не бывал ни разу.
– Да, некрасивая история!
– Да письма — хрен с ними, не жалко. А вот рисунок Пикассо у меня был, так его жалко вдруг почему-то теперь стало.
– А откуда у тебя рисунок Пикассо? Что ты мне его не показывал?
– Да ты его сто раз видел. У меня в спальне напротив кровати весели в рамочках деревянных небольшие два рисунка — Пикассо и Модильяни. У Пикассо там — башка быка и фигура матадора, а у Модильяни — две обнаженных женских фигуры.
– Не помню, ни разу не видел.
Какой-то ты невнимательный. Мой дед после войны был в звании комиссара НКВД. Когда война закончилась, то, в принципе, не возбранялось всем нашим солдатам-победителям и офицерам, а генералам тем более, захватить к себе на родину кое-что из трофеев. Солдатики часы карманные или губную гармошку в карман могли сунуть, младшим офицерам полагалось полвагона, старшим — вагон, а генералы да маршалы составами упаковывались: и сервизы, и ковры, и мебельные гарнитуры, и концертные рояли, — и Германия, и Австрия, и Венгрия, и Чехословакия на год были отданы на разграбление. Тысячи вагонов с трофейным барахлом пришли с запада к нам сюда. А через пару лет опомнились и начали соответствующие органы помаленьку отбирать все трофейное добро у генералов и передавать в дома отдыха да в санатории. Мой дед самолично участвовал в этих обысках и реквизициях, а с ним ходила по пятам, по этим квартирам генеральским, и моя бабуля: с сумкой холщовой и в кацавейке бар хатной ходила она следом за моим дедушкой. И в каждой квартире какую-нибудь безделушку, или картинку, или статуэтку прихватит, в сумку свою сунет. Вот так и эти два рисуночка оказались сначала у нее, а потом уже она их мне и подарила.
Так вот, когда Антонова из Пушкинского музея выделила собрание работ из частных коллекций в отдельный музей, уж не знаю, как филиал он сейчас Пушкинского, или это стало отдельной структурой, я позвонил ей — благо у меня был повод. К тому же узнал я, что они эту коллекцию работ из частных собраний в скором времени планируют на экспозицию в Италию везти. По обмену по какому-то.
– А что за повод?
– Когда-то, давным-давно она проводила у себя в Пушкинском музее нашумевшую выставку, про которую только ленивый не слышал, — «Москва—Париж». Я тогда еще маленький был, двенадцать или тринадцать лет. Мы с мамой в то время в Москве были и вместе с группой товарищей из МВД на открытие этой выставки попали. Ты же знаешь, что мой другой дядька тоже генералом был — он это и организовал. Антонова тогда всем нам по альбому шикарному, к выставке приуроченному, подарила — прямо у себя в кабинете дарила. А я еще детской наглости тогда набрался и попросил ее на память подписать. Этот альбом и сейчас у меня дома лежит. Я тебе его покажу. Разыскал я телефон Пушкинского, звоню Антоновой, напоминаю ей про альбом, она понимает, что не из простого народа я. Самое главное, Илья — она меня вспомнила: не всем же она альбом тот подписывала, а мальчишку тринадцатилетнего тем более запомнила. А еще я ей рассказываю про эти два моих рисунка. Она заинтересовалась и говорит: «Привозите!»
– И чего — ты так просто повез?
– Ну конечно. А что?
– А то, что нам этих двух бутылок теперь не хватит, если ты запросто Пикассо и Модильяни раздариваешь.
– Нет, не так просто! Привез я им туда, в Пушкинский, эти два рисунка свои, собрались эксперты ихние с учеными званиями, поговорили про что-то умное и подтвердили подлинность. А Антонова спрашивает: «Михаил Петрович! А как же мы с вами расплачиваться будем — у музея сейчас денег нет, и когда будут — неизвестно». А я ей говорю, что не надо мне никаких денег, подарю я рисунки вам, только хочу я на открытие этой вашей выставки в Италию попасть в качестве спецкора газеты «Культура», которым я и являюсь, и корочки свои ей показываю. «Заманчиво, конечно, — говорит она, — да не знаю, получится ли». И ты знаешь, Илья, получилось!
Экспозиция там, в Риме, наверное, две недели готовилась — расставляли, развешивали, каталоги готовили, а мы прилетели как раз в день открытия, и все я успел: и пофотографировать, и интервью у кого надо взять. Только не за этим я в Италию летел. Хотелось мне побывать в театре «Ла Скала», на какой-нибудь классной настоящей опере и чтобы с хорошими исполнителями. Гостиница плохонькая, в которой нас разместили, хотя в центре. И вот вечером я разузнал, что на следующий день там у них «Аида», да еще с Пласидо Доминго. А была запланирована обзорная экскурсия для всей нашей делегации. Только положил я с прибором на эту экскурсию. После обеда направился я в наше российское посольство и говорю, что мне надо встретиться с третьим секретарем. А ты же знаешь, а если нет, то знай, что третьи секретари почти всех российских наших посольств — резиденты разведки. И не скрывает этого никто. Говорю, что мне нужен Абросимов Сергей Николаевич. Там на воротах люди умные, опытные — лишнего не спрашивают.
– А ты что, уже знал, что третьего секретаря зовут Сергей Николаевич?
– Конечно! Я же готовился. И вообще запомни: хорошая память на лица и имена нужна всем жуликам и разведчикам, это их профессиональная необходимость.
– Так мы с тобой не жулики и не разведчики.
– Э-э, нет, брат! Мы с тобой журналисты, а это куда выше, чем какие-то разведчики и жулики, потому что нам с тобой приходится иной раз бывать и в той и в другой шкуре! Запомни. Так вот, встречаюсь я с Сергеем Николаевичем и говорю, что так, мол, и так, приехал я освещать выставку, жаль, что вас на открытии не было, планировал я с вами там познакомиться. А надо мне кровь из носу попасть на сегодняшний спектакль в «Ла Скала». Показываю я ему свои корочки, предписание. Смотрит Сергей Николаевич на меня внимательно так, ничего не говорит, молчит. Потом спрашивает: «А ваши полномочия?» Теперь уже я молчу. А что я отвечу? А он вдруг: «Подождите» — и уходит. Минут через двадцать выходит ко мне молодой человек и выносит пропуск, красивый такой. Говорит: «В шесть часов будьте у посольства, вас отвезут на машине. Это ложа нашего посольства — вы там будете один. После спектакля вас также встретят и отвезут в гостиницу». Так что, Илья, побывал я в «Ла Скала», только пел не Пласидо Доминго, а Марио Бьянко, но это тоже шикарно.
– Так тебя встретили на машине после спектакля?
– Встретили. Только отвезли не в гостиницу, а прямиком в аэропорт, и портфельчик мой из гостиницы они успели забрать, и курточку мою сунули мне в руки, и посадили на самолет. По пути в аэропорт не разговаривали, так и молчали угрюмо: мол, если ты такой умный, то сам понимаешь, что происходит.
– А как же билеты?
– Не знаю! Провели меня через дипломатический коридор. А в Москве так же встретили и мимо таможни провели на выход. Там меня уже ждала машина, посадили, думал: прямо сразу на Лубянку повезут. Так нет — высадили у ближайшего метро и сказали: «Ждите, Михаил Петрович, с вами свяжутся». Так вот, уже который год жду. Я думаю, что теперь я по-настоящему невыездной. Хотя что толку, если девяносто девять процентов выездных в «Ла Скала» не попадают.
– Да, накуролесил ты. А что же произошло, что тебя в театр проводили, в ложу дипломатическую посадили, а потом выкинули, как нашкодившего щенка?
– А то и произошло, что, пока я сидел в театре, они наверняка позвонили в Москву; там быстренько выяснили, кто я такой и чего можно ожидать от меня, и приказали выслать меня срочно по дипломатическому каналу на родину. Придумали какой-нибудь форс-мажорный вариант, чтобы без сучка и задоринки проскочило. В принципе, я ожидал такого развития.
– А ты хоть трезвый был? А что с рисунком Пикассо? Как его судьба?
– Не знаю. И был я, конечно, трезвый. Какое это имеет значение? Хотя жалко немного: хорошие рисуночки были. Я же с этого и начал.

Многие просто не понимают, какая глубокая пропасть лежит между продуманным и коварным враньем, преследующим личные цели, а зачастую и несущим за собой серьезные политические и финансовые катастрофы, и легкой, ни к чему, кроме хорошего настроения, не призывающей фантазией. Эти два жанра схожи на первый взгляд, и ими владеют в совершенстве одни и те же люди, которые в них хорошо разбираются. Надо быть очень внимательным, когда сталкиваешься с ними, чтобы не угодить в ту пропасть. А еще надо помнить, что где-то рядом стоит и хитрость, которой, как правило, пользуются недалекие женщины, но про это как-нибудь в другой раз.
Мишка Жмуркин постоянно врал, но за его враньем не стояло никаких глубоких меркантильных интересов — он просто хотел повысить градус беседы, заложив в нее какие-нибудь сомнительные факты в виде загадок, а потому надо относить его вранье к разряду фантазий. Ведь большинство жанров настоящего искусства — это тоже фантазии.
Илья Криворотов, много лет знавший Жмуркина и считавшийся его близким и единственным другом, хорошо знал эту особенность Мишки и соответственным образом относился к нему и его сентенциям. Жили они с детства в одном дворе в соседних домах и встречались почти ежедневно, то предварительно договорившись, то случайно. В тот теплый летний вечер, когда Жмуркин поведал Илье историю о своем «шестисотом мерседесе», они просто столкнулись у мусорных баков, заполняя их отходами своего домашнего быта. Как всегда, они делано обрадовались, будто не виделись год, хотя еще утром вместе пили пиво на Средном рынке, после чего уселись на скамеечке покурить. Тепло, липы цветут. Скамеечка была капитальная, неприподъемная, с чугунными литыми боковинами и крашеными деревянными рейками сидушек — из тех, что еще при Сталине в парках выставляли. А теперь она стояла прямо под окнами Жмуркина.
– Послушай, Михаил, — начал Криворотов, — а ведь этой лавки вроде бы не было еще вчера? Тут же стоял твой «шестисотый мерседес» — наверное, больше года стоял.
– Ну, стоял — а вчера его в ремонт утащили и лавку эту поставили, чтобы место не занимали другие машины.
– Договорился?
– Договорился, — ответил Жмуркин, почесал нос и продолжил: — То есть не я договорился. В общем, тут такая смешная и странная история, что и рассказывать не хочется.
– Что это?
– А то это! Давно еще, случайно узнал я, что во дворе политехнического института стоит и ржавеет совершенно бесхозный ЗИЛ-111, тот самый, в котором должен был Брежнев ехать, когда на него покушение было совершено. Помнишь ту историю: какой-то лейтенант на Красной площади в Леонида Ильича стрелял? А убил он только водителя да космонавта какого-то ранил, Терешкову, что ли. Вот тот самый простреленный ЗИЛ-111, весь в дырках от пуль, и стоял во дворике политеха. Уж как он там оказался — не знаю, но проректор политеха по АХЧ Вадим Иванович Салов был моим хорошим знакомым, и он мне предложил по дешевке купить эту игрушку: машина списана уже была, а институт избавлялся от всех непрофильных активов. Так это узаконенное воровство тогда называлось.
– Интересно, у нас в Нижнем Новгороде брежневский ЗИЛ простреленный стоял?
Да, стоял и ржавел. Да что ты — я слышал, что как-то раз какие-то ловкие парни умудрились подводную лодку на «Красном Сормове» купить и утащить ее в Черное море. Вот скажи мне, что вперед надо: машину покупать, а потом на права сдавать или все же права надо вперед? В общем, решил я на права сдавать, а мне медицинская комиссия справку, в смысле разрешение на получение прав, не дала! Открыли там местные врачи мой военный билет и говорят: «Михаил Петрович, у вас такое заболевание головного мозга, что за руль вам нельзя!» — «Как же так — нельзя?» — спрашиваю я. «А так, — отвечают они, — у вас стоит освобождение от воинской службы по причине заболевания сосудов головного мозга. Видите: в военном билете у вас стоит штамп с номером параграфа, по которому у вас серьезное заболевание». И начали они мне какие-то медицинские слова говорить и номера параграфов и статей. «Видите: стоит тридцать восемь дробь восемь, а это значит, у вас в любой момент может случиться потеря сознания. Понимаете? А если во время езды по скоростной трассе такое случится?» — «Это что — значит, я идиот, что ли?» — «Нет, не идиот, просто вы можете внезапно потерять сознание».
Я понимаю так, что когда-то мой папаша или дядька мой подсуетились и постарались освободить меня от службы. А может, и без них, а просто прямо после контузии на космодроме в Плесецке, когда выписывали мне этот «белый билет», вместо плоскостопия или косоглазия, которые идут под параграфом тридцать восемь дробь семь, мне по ошибке проставили дробь восемь, то есть сумасшествие. Пришлось мне тогда побегать, к серьезным людям обращаться, чтобы все исправить. В конце концов исправили, и права я получил без всяких сдач вождения и правил движения. Так вот, я тогда непонятно зачем купил этот брежневский ЗИЛ, а зачем — не понял. Но как раз в тот момент рассказали мне про одного коллекционера из Риги, который раритетные автомобили покупает для своей забавы — и такие коллекционеры бывают на свете. Позвонил я ему, приехал он к нам в Нижний и ЗИЛ тот купил у меня.
Много чего интересного рассказал мне этот рижский коллекционер. У него и «хорьх» Гитлера в коллекции есть. А кроме того, по секрету, он мне чуть ли не шепотом рассказал, у нас в городе продается еще один раритет: «мерседес шестисотый», которым когда-то пользовался то ли Шеварднадзе, то ли Гайдар — не понял я. Да это и неважно! Просто сейчас этим «мерседесом», по его словам, пользуется наш местный воровской авторитет, а как его найти, чтобы договориться о продаже, этот рижский коллекционер не знает. Так вот, я его успокоил и сказал, что найду я ему этот «шестисотый».
А ты знаешь, что такое настоящий бронированный «мерседес»? Он же весит пять тонн, это почти как КамАЗ! Их проваривают изнутри листовой бронированной сталью, стекла пуленепробиваемые в пять сантиметров толщиной. Ты знаешь, что президент Рузвельт ездил на бронированном «кадиллаке», в котором до него ездил аль-Капоне, самый известный американский гангстер из Чикаго, пока для президента не сделали специальный бронированный «линкольн» президентский. Там двигатель, в этом «шестисотом», триста сил, и то они сгорают от перегрузок.
В общем, поговорили мы с этим рижским автолюбителем, и позабыл я про тот разговор. А разговоры, как и мысли, оказываются материальны: прошла неделя, и я случайно наткнулся на этот «шестисотый». Зашел как-то раз я в казино «Дамский клуб» — нет, не поиграть, я же не играю, ты знаешь. Зашел я, чтобы с другом встретиться и рюмку коньяку с ним выпить — он по телефону пригласил, мы с ним вместе в институте учились. Отдыхал он там с двумя своими коллегами, все трое рафинированные такие, прилизанные, в белых водолазках, красных пиджаках с золотыми пуговицами — было видно, что жизнь у них удалась. Я тоже был неплохо одет, но не так. И вот между делом они проболтались, что у их шефа беда: сгорел двигатель на «мерседесе», то ли крышку блока цилиндров разбило, то ли поршни заклинило — не разбираюсь я в этом, только машина на выброс. «Мерседес» тот и был как раз нужный мне «шестисотый». А еще я расслышал, что шеф их — Тимоха Серый. Помнишь такого?
– Ну, помню, конечно! Его застрелили недавно.
Правильно! А тогда он был еще жив и контролировал полгорода, а еще нефтеперегонный завод в Кстове, а еще и химический комбинат в Дзержинске, и еще немножко. У него семь бригад было. Так вот, эти ребята, с которыми я повстречался в тот вечер в «Дамском клубе», были бригадирами Серого. Натура моя противная, кто тянул меня за язык: пообещал я сделать им машину, найду, мол, я им новый двигатель для их «шестисотого». А через два дня у меня под окном стоял этот огромный зверь, красивый, черный, будто лакированный. И номер — шестьсот шестьдесят шесть. Помнишь? Я не видел, как его затащили к нам во двор, но говорили мне женщины наши дворовые потом, что на платформе специальной его привезли, на каких асфальтовые катки возят, да еще и кран подъемный ворочался тут. Разворотили они тогда и половину палисадника, и кусты сирени помяли, но в тот же день и обустроили все красиво и по-взрослому. А потом патруль полицейский стал у нас во дворе каждую ночь дежурить, сидят в машине, в карты играют. А днем тоже — каждые два часа заходят парой. Наши женщины быстро выяснили, чья это машина, и решили они, что у Тимохи где-то рядом любовница живет. Потом, правда, и другие варианты появились, но это не в тему.
Но мне никто не звонит, никто не приходит, ни о чем не напоминает — я и забыл думать про машину ту. Ан нет — прошло пару недель, и приносят мне на работу, в телецентр уже, ключи от машины. Мальчик молоденький пришел, ключи отдал и спросил:
– Когда?
– Скоро! — ответил я ему.
– Тимоха просил передать, чтобы не заморачивался, — если не получится, можешь машину себе оставить, дарит он тебе ее — он себе уже новую взял, лучше этой, — и ушел тот паренек совсем.
Только я после этого стал изредка тряпочкой замшевой протирать машину — все же дорогая вещь и моей к тому же нечаянно стала. И честно я после этого стал всем говорить, что у меня «шестисотый мерседес», и не врал при этом. Да, еще позвонил я своему знакомцу из Риги, тому коллекционеру. Только он ответил мне, что машина ему теперь не нужна, он уже что-то поинтереснее надыбал. А три дня назад приходят ко мне домой два проходимца каких-то, негодяи просто, и говорят:
– Твой «мерседес»?
– Мой, — говорю.
– Арсена знал? — спрашивают.
– Нет, — говорю, — не знал.
– Он вор авторитетный, убили его вчера! Вот мы на гроб ему собираем. Гроб стоит три штуки баксов, и две мы набрали — дай штуку.
– Что же он за вор такой, если за всю свою жизнь на гроб себе не наворовал, — отвечаю я им, потом беру на пушку и добавляю: — Сейчас я Тимохе позвоню, он вам одолжит.
Только эти охламоны услышали про Тимоху, как сдернут по лестнице вниз — видимо, еще не прознали, что Тимоха тоже убит. Все равно я в тот же вечер позвонил своему однокашнику, с которым когда-то в казино «Дамский клуб» заходил, пожаловался ему. И вот вчера забрали мой «шестисотый»; как они его увозили — не знаю. Все равно я с чистой совестью могу теперь всем говорить, что когда у меня был «шестисотый мерседес», я долго не мог найти для него новый двигатель.