Дни шли за днями, сливаясь в его больном нарушенном восприятии в огненные круги перед глазами, катящиеся через бездны мрака и беспамятства. В эти ничего не содержащие в себе пропасти чёрной пустоты он головокружительно проваливался, долго летел в них, обливаясь липким потом. Налитые чугунной тяжестью ладони падали в никуда рядом, как бы отделёнными от его лишённого плоти тела. И чем глубже и дольше длились эти непрекращающиеся падения, тем отчётливее ощущалось леденящее приближение смерти. И тогда каждая живая частица распадающейся личности, вопя от ужаса перед неодолимой неизбежностью, карабкалась к свету из последних ещё остававшихся сил, цеплялась за края крошащейся жизни.
Между этими провалами в ничто случались редкие промежутки просветления, когда болезнь отпускала его разум, и он заново начинал постигать окружающее, словно в первый раз учился читать. Ему казалось, его сознание существует вне времени, которое внезапно утратило обычную линейность, искривилось и смялось, стало прерывистым, не поддающимся никакому измерению. Непостижимым образом минуты превращались в недели и месяцы, дни сжимались до нескольких вздохов, а часы вовсе исчезали в этой круговерти, словно бы их и не было вовсе.
Чаще для его восприятия оказывалась недоступной в полном объёме даже комната вокруг, поле зрения сужалось до кровати, на которой он постоянно находился. В этот круг света внезапно прорывались лица родных и близких, но теперь он не мог не то что верно различить их выражение, но даже путался ─ кому конкретно они принадлежат в действительности. Он не мог уверенно определить: реальны они или видятся через искажённую болезнью призму памяти? На тумбочке у изголовья появлялись новые упаковки лекарств, вызывая неодолимое отвращение одновременно со слабой надеждой на возможное исцеление. В мгновения, когда он мог отдавать себе отчёт в происходящем, он и сам сомневался, служат ли все эти таблетки и микстуры поддержкой и заслоном от терзающего недуга или же, напротив, открывают перед ним путь в никуда, откуда уже никак не вернуться.
Кровать стала для него сосредоточием оставшегося доступным узкого мирка, единственным его вместилищем, в котором лишний глоток холодной воды, разжимающий цепкую хватку жажды, становился неизъяснимым блаженством, целью всего существования. Всё окружающее казалось условным, нереальным, как бы пунктирно обозначенным в туманной дымке. Тогда как главным и наиважнейшим становились собственные внутренние переживания, ощущения, нечётко маячившие в сознании, не поддающиеся определению. Огненные круги сумасшедшей колесницей вновь неслись перед его глазами сквозь всеохватную ночь, а подлинная реальность отступала, катилась к чёрту, отстраняемая воспалённым восприятием.
Будто бы и не было за стенами давно привычного большого и разнообразного мира, в котором находилось множество знакомых и не знакомых, не похожих друг на друга людей, в котором он и сам жил до этого прикроватного существования. И всё же, иногда этот огромный внешний мир настойчиво прорывался к больному, преодолевая попытки последнего отгородиться от всего, остаться наедине с болезнью. Новые лица, звуки, предметы... Однако, всё это почти не доходило до затемнённого сознания, хотя тот реальный мир ещё продолжал жить раздробленным в его воспоминаниях, напоминая о себе, звал вернуться туда. Его образы ломались, дробились, искажались, но оставались живыми. Они срывались с потрескавшихся от жара губ полузабытыми именами, как жёлтые листья или испуганные птицы с ветвей осеннего сада.
Боль, как теперь казалось, присутствовала всегда. Существование без боли уже представлялось невозможным. Она служила напоминанием жизни, не верилось, что прежде её просто могло не быть. Мир без боли остался за пределами его полностью захваченного болезнью мирка. Иногда боль нарастала, пульсировала, билась, как набухшая вена, с ударами сердца, с каждым вздохом. Ощущение её усиливалось до бесконечности, затмевало глаза, передавалось по телу с током крови. Больной бессильно скрипел зубами, хрипло кричал невразумительное, вырываясь из успокивающих рук сиделки. Бросал в пустоту страшные проклятья и ругательства, адресованные неведомо кому. Возможно, проклинал жизнь, давшую такую боль, или смерть, упорно не приходившую с облегчением. Иногда боль постепенно утихала сама, иногда вдруг резко уменьшалась после укола иглой шприца, но никогда не проходила совершенно. И он смирился с её наличием, как с постоянной жаждой, как со странно пустым воздухом, которым никак не мог наполнить грудь.
В недолгие минуты просветлений, когда ничто поразительно не беспокоило и не отвлекало внимания ни изнутри, ни снаружи, он размышлял о вероятном скором конце. Не только своём, но и о возможном для всего человечества. Его ужасала перспектива стать ничем, неодушевлённой горсткой праха. А неизбежность отдалённой гибели земной цивилизации придавала в его глазах бессмысленность любой человеческой деятельности. Собственная жизнь на фоне вероятной в будущем глобальной катастрофы казалась никчёмной, никому не нужной. Эти мысли настолько занимали его в эти моменты, что временами переходили в навязчивый бред. Он видел то страшное пламя атомного апокалипсиса, то лунные горизонты, достигнутые людьми, принимая всё за явь, картины которой прерывались лишь новой вспышкой боли.
И вот однажды стало совсем плохо. Падение в пропасти длилось бесконечно. Лишь изредка тьма урывками расступалась, и в тумане окружающего всплывало чьё-то озабоченное лицо, склонившееся к нему. Но тут же он снова проваливался куда-то с противно замирающим сердцем, и всё путалось в голове, растворяясь в пустоте, уступая место катящимся огненным кругам.
Это была ночь сплошного кошмара и безостановочного липкого пота. Ночь, наполненная его хриплым дыханием и невнятным бомотанием, рвущими тишину. Это была ночь жара и холода, ночь кризиса и ожидания исхода. В эту ночь настал перелом. И когда под утро он наконец впервые забылся крепким спокойным сном, окружающим стало ясно. что болезнь отступила.
Новый день принёс с собой новизну восприятия. Он лежал на кровати, удивлённо озираясь по сторонам, находя повсюду знакомые и незнакомые черты, прислушиваясь к происходившему в нём самом. Голова оставалась ясной, как никогда, во всём теле обнаруживалось стойкое ощущение лёгкости и праздника, словно заново рождаешься на свет. Но главное, что он понял не сразу, боль впервые за долгое время полностью оставила его.
Из открытого окна доносились пьянящие звуки большого мира, он ощущал их не только слухом, но всей поверхностью кожи. Ему казался понятен теперь даже язык птиц, радостно галдевших о весне на зазеленевших ветвях сада. Он почувствовал свою неразрывную связь со всем творящимся снаружи, осознал себя частицей этого чуда. Ощутил во всей полноте, до чего прекрасна эта жизнь, необыкновенный дар природы, которого чуть было не лишился из-за болезни. И только тогда понял, что окончательно исцелился.
Ему захотелось встать, подойти к окну, но сил хватило лишь повернуться на бок и смотреть на кусочек ясного неба в раме окне. Он лежал так, пока снова не заснул, и сон его оказался светлым и счастливым сном обновлённого человека.
Теперь окружающее стало восприниматься с необыкновенной остротой. От внезапно появившегося зверского аппетита до жгучего тепла заглядывавшего по утрам в окно солнца. В нём пробудился художник, поэт, музыкант, ребёнок. Только глаза подмечали всё внимательно по-взрослому, музыка и рифмы рождались в голове, неуёмная любознательность выплёскивалась на мир вокруг. Каждый новый день помогал ему стряхивать с себя остававшиеся лохмотья болезни, придавал всё новые силы.
Когда же он смог самостоятельно выйти в сад, ему показалось, что всё радостно приветствует его возвращение ─ от зелени деревьев и молодой травы до криков далёких электричек. От обилия воздуха и солнца кружилась голова. Всё виделось им теперь иначе, чем прежде, словно болезнь придала свежесть взгляда, обновила все чувства. Только после того, как он заглянул во тьму смерти, перед ним открылась вся прелесть продолжающейся жизни.
Болезни больше не было. Он вернулся к своей работе, ища и в ней скрытные источники радости. Но эти старания не увенчались успехом. Он вернулся в большой мир, ожидая встретить обновлённую жизнь, готовый к ней. Но мир этот оказался старым. Работа засасывала без остатка, вернула на своё прежнее место в череду серых унылых будней, не различимых между собой. Он чувствовал в себе силы создать что-то значительное, необыкновенное, ни на что не похожее, о чём говорило бы не одно поколение после его ухода. Но всё больше зарывал эту возможность в бесконечной производственной текучке.
С каждым днём обретённая им с уходом болезни острота восприятия притуплялась всё больше. Словно на его глазах только что открытый широкоформатный красочный и объёмный мир превращался в плоскую чёрно-белую фотографию. Он ещё радовался случайно встреченной улыбке, теплу искреннего пожатия руки, волнующему женскому поцелую, но каждой клеткой всё больше ощущал, как быстро теряет своё ненадолго обретённое сокровище.
Настал день, когда окружающий мир уже ничем для него не отличался от той же унылой комнаты, в которой он оставался наедине с болезнью.
В недолгие минуты рабочего перерыва он присел на ступени бетонной лестницы набережной у самой воды, спрашивая себя: неужели только болезнь могла дать такую прекрасную временную иллюзию? И утрата её на самом деле означает лишь окончательное выздоровление?
Если бы имелось время посидеть подольше вот так, роясь в грустных воспоминаниях, неизвестно, до чего он мог бы ещё додуматься, но время перерыва закончилось и пора было возвращаться на работу.

Разумеется, никто не мог даже предположить или в страшном сне увидеть то, что живёт последний год в привычной с детства стране. Всё рушилось и сыпалось, обесценивалось и превращалось в бесконечный дефицит. Весна, к тому же, оказалась вполне обыкновенной. Почки в положенный час привычно распустились на ветвях деревьев и кустах, и радостный птичий гомон на полную мощность доносился из них.
Май в Воронеже, последний месяц накануне первых в истории выборов президента РСФСР, выдался особо тёплым, по-южному щедрым на солнце. Картину нисколько не испортили один-два недолгих дождя, и всё, безвозвратно установилась прекрасная погода. Только полки в магазинах всё больше пустели, и конца этому не виделось.
С середины весны тут и там в бесконечных очередях в редкие ещё сохранившиеся по всей стране винно-водочные магазины можно было услышать примерно одно и то же:
— Слыхали? Бориска наш, будто пьяным, возвращался ночью от какой-то бабы и с моста в речку рухнул?!
— Ага, а воды там чуть больше ему по пояс было!..
— Брехня! И так всё ясно: наверняка КГБэшная работа. Типа покушения. Боятся, что он такой авторитет у народа набрал, вот и мутят. Он же наш, из работяг! Что хошь ему теперь приклеют! Провокация, словом. Нашенский он, не сомневайтесь. Ведь ещё пацаном шухарным был, не то с патронами, не то с гранатой баловался и палец потерял!
— Да уж, за кого ещё голосовать-то, за «плачущего большевика» Рыжкова, что ли? Или за Жирика, как чёрт из коробочки, выскочившего по щелчку Кремля? Нет, только Ельцин за нас, надо всем его поддержать, кровь из носа – быть ему нашим президентом!
Где-то часа за два до начала митинга к площади Ленина прикатили огромную автоцистерну с прицепленной ещё одной дополнительной ёмкостью, под завязку заполненные креплёной «Анапой». Тотчас развернулась бойкая торговля в приносимую разнокалиберную тару – ещё бы: всего-то четыре рубля за литр! От желающих отбоя не было, но обошлось без лишней толкотни, никто никуда не торопился, всем должно было хватить. И то, подобных цен давно не видели, да и вино оказалось хорошим, девственно чистым, безо всяких рационализаторских добавок, к которым все давно привыкли. То есть, вовсе не гадостью, которой из года в год заливали страну ещё задолго до начала ретивой антиалкогольной кампании. Словом, вовсе не тем, что, по мнению знатоков, больше годилось для покраски заборов.
Для наглядности: в тот год на Воронежском железнодорожном вокзале в любое время суток гарантированно можно было приобрести из-под полы полулитровые бутылки сорокоградусной настойки «тархун» за десять рублей. Желтоватое пойло имело сомнительный знакомо травный привкус, но за неимением лучшего пилось без боязни сильно болеть на следующий день – безымянный энтузиасты проверили и рекомендовали всем страждущим товарищам. Нечто наподобие оригинального народного абсента позднего советского периода борьбы за трезвость.
Удивительно, но привычной милиции на площади и в её окрестностях не наблюдалось ни в виде обычных нарядов, ни омона, без которого не обходился в последние годы уже ни один митинг или демонстрация в городах страны. Правда, перед самым началом собрания всё же увидели двух безоружных парней мирного вида в милицейской форме. Им сразу без очереди нацедили по трёхлитровой банке вина и насовали в руки подвернувшейся закуски. После чего они целеустремлённо не замедлили безвозвратно раствориться в окружающем предвыборном пространстве за густыми кустами Кольцовского сквера. Да и не было в них никакой необходимости, люди пришли сюда не бузить, а встретиться с оппозиционным кандидатом в президенты России.
Трибуну заранее соорудили у Никитинской библиотеки.
Главным стало ожидаемое всеми выступление гостя из Москвы, на которого возлагалось столько надежд. Странно, что при таком невиданном стечении народа, да ещё без присутствия бдительной милиции не произошло никакой давки. То есть, подобия примерно того, что описал классик русской литературы, когда государь всея Руси вздумал кидать в голодную толпу на Ходынском поле пирожные.
При некотором воображении такими «пирожными» могли показаться слова, произносимые с трибуны. Выступавший поделился понятным всем своим видением будущего России, не обманув чаяний собравшихся. Не лишённая некоторого косноязычия и штампов, но пересыпанная простыми народными выражениями речь, оказалась резким контрастом ставшим привычно непонятными многочасовым докладам Горбачёва. Этого ждали, на это надеялись. Наверняка сейчас многим на площади вспомнились слова Виктора Цоя, спетые несколько лет назад в фильме «Асса»: «Перемен, мы ждём перемен!». И вот, похоже, их чаяния начинали сбываться. Надо для этого только поддержать изо всех сил единственного ИХ кандидата!
Когда у самой трибуны появился заботливо кем-то продвинутый мальчик с букетом пионов. Борис Николаевич замолчал и наклонился за цветами. И тут собравшиеся начали неуверенно, вразнобой, затем всё громче и слаженнее выкрикивать: «Ель-цин!», «Ель-цин!», «Ель-цин!».
Не прошло и двух минут, как уже тысячи разогретых энтузиазмом и «анапой» голосов мощно скандировали, заглушая всё вокруг: «Ель-цин! Ель-цин!». Стало ясно, что нет большее силы, могущей изменить столь наглядно предрешённый выбор народа. Пожалуй, теперь уже никто на площади не сомневался, что перед ними действительно будущий народный президент России.
Восторженные воронежцы дружно взметнули вверх руки, чтобы передать дальше, покатившуюся со всех сторон волну цветов. Уже в центре толпы цветы эти полетели через головы немногочисленной охраны к ногам выступавшего, устилая асфальт перед сценой сплошным ковром
Но вкус «анапы» и восторга от обещаний московского гостя быстро развеялся у воронежцев. Массовые увольнения, свёртывание производства с разворовыванием оборудования, обнищание семей в результате бесчеловечных гайдаровских реформ и приватизаций привели к тому, что в последующие годы Воронеж оказался в «красном поясе», то есть среди тех районов, где большинство голосовало уже за коммунистов, а не за называвших себя демократами. Но, оказалось поздно, «поезд ушёл», история не терпит сослагательного наклонения. Даже известный всей стране завод «Видеофон», выпускавший советские видеомагнитофоны и телевизоры, позже превратили в склад с арендой помещений. Авиазавод, выпускавший прежде сверхзвуковой пассажирский «ТУ-144», известный всем по картинке на пачке болгарских сигарет, перевели на трёхдневную рабочую неделю. Его сотрудникам, чтобы выжить, пришлось становиться «челноками» и розничными торговцами на рыночных развалах. Дешёвую «Анапу» в автоцистернах в Воронеж больше не привозили. Да и первого президента России после распада СССР воронежцы могли увидеть только по телевидению.