Был октябрь, и день начинал остывать,
воздух был, как пружина, упругий.
– Поднажми!
– Ну ловчей!
– Ну вот так, твою мать! –
разносилось вовсю по округе.
Деловито сновали вокруг мужики,
трактор полз, пацаны не дышали...
Из объятий заиленной мутной реки
грузовик бортовой доставали.
Старомодно-квадратный, нелепый на вид,
он на берег залез, на пригорок –
и казалось, что небо сейчас засвистит,
дым завьётся из свежих воронок,
мессершмитты, как стая ворон, налетят,
мост разрушится, вспыхнув как свечка...

...И стоял грузовик, ждал – вернётся солдат,
чтобы брод отыскать в этой речке.

Мы ехали с ним по Родине,
шатало впотьмах вагон.
А сколько тем парнем пройдено –
о том ни словечка он.
Петляй да следы выкручивай,
а встретишься в лоб с бедой.
Он в хаки сидел – задумчивый,
казалось почти седой,
костыль дребезжал под полкою –
ноги от колена нет...
Дороги в России долгие,
на станциях яркий свет.
Мы начали – про родителей,
про тех, кто судьбой даны.
Слова серебрились нитями,
но не было в них войны.
Рыбалка была рассветная,
ночёвки с костром в глуши –
мы вспомнили много светлого,
а к главному не пришли.
Прощались без всяких "выстоим",
он вышел под мокрый снег.

Свинец в его взгляде пристальном
правдивей историй всех.

В сети кривляются уроды,
страны стыдятся, скалят рот.
Весь этот гной копился годы...
Пройдёт.
Теперь не отсидеться с краю
и каждый виден без прикрас,
когда ребята умирают
за нас.

Разрослись новостройки до ужаса,
как бурьян в позабытом саду.
По оттаявшим в оттепель лужицам
в магазин на отшибе иду.
Продавщица Наташа, ну как же так?
Ведь тебе бы сниматься в кино!
Отдохни две минуты – такой пустяк,
никого больше нет всё равно.
Что припомнится за разговорами,
чуть развеяв над памятью мглу –
здесь стояли дома за заборами,
а жила ты вон там на углу.
Дома мать с новоявленным отчимом,
деньги мятые – пулей метнись.
С малых лет завывала по-волчьему
одичавшая серая жись.
Лишь кассирша тебя видя, робкую,
всё жалела, вздыхала вослед
и совала вдогонку за водкою
леденцов, шоколадок, конфет...
...Все ушли в свой черёд, тихо, медленно
словно снег, навалились года...

– Оттого ты, Наташа, приветлива
и улыбчива с каждым всегда?

Улица, утро, нет фонаря – бог с ним.
Кошки и голуби топчут квадрат двора,
и рядом сидят, подставляя округлость спин
весёлому солнцу, тёплому как вчера.
Будет удача – хватит с лихвой ещё.
Что враждовать им – прошлое ворошить?
Ведь местный юродивый, Петенька-дурачок,
выкормит всех от широкой своей души.
Будет спокойствие, счастье и благодать –
маленький рай в необъятных краях Руси.

А дурачка за ухо оттреплет мать,
чтобы продукты из дома не уносил.

Воробьи кричали и глазели,
словно предлагая разговор
дремлющей измученной "газели",
поутру заехавшей во двор.
Слаженно, легко и неустанно –
некогда сгибаться от тоски –
я и парень из Узбекистана
ставили коробки и тюки.
Это длилось вечно и недолго,
плыл табак в сиреневом дыму,
а потом мужик в смешной футболке
окна заколачивал в дому.
Плакали, обнявшись в птичьем гаме,
не пытаясь слёзы скрыть никак,
женщина со сжатыми губами,
девочка с медведем на руках.

..."Жигулёнок" цвета спелой вишни
их повёз неведомо куда.
Ты не раз придёшь сюда, малышка,
хоть и не вернёшься никогда.

Ржавое с чёрным – осень.
Меркнущий тихий свет.
Трактор, клюющий носом –
трассы в помине нет.
Жмутся избушек десять,
дальше овраг и лес.
Кто не уехал к детям,
тот выживает здесь.
Щурится баба Паша,
хлопоты всё в дому,
жизнь непростую нашу
клясть – это ни к чему.
Сев, опершись на руку,
ловит короткий сон,
вздрагивая от стука –
хода стенных часов.
Волнами раскачало
прежних времён уклад –
дочь городская стала,
вот бы старик был рад.
В людях теперь, при муже,
стало быть, жизнь права.
...Стынет нехитрый ужин,
клонится голова.
Ветер шумит по саду,
словно обретший плоть.
Всё будет так, как надо,
будет, как даст Господь.