* * *

…А когда наступает вечер,
Прибывают к морям берега,
Подключается память-диспетчер,
Отправляется сон в бега.

Сквозь ночного тумана завесу
Брезжит парусник-пилигрим.
Все дороги ведут в Одессу,
Что бы там ни рассказывал Рим…


* * *

Он был тогда с собой в разлуке,
И разлезалась жизнь по швам,
И он мечтал о Петербурге,
И снег не шёл, и карта шла,
Кареты хлюпали по грязи,
Сводила оттепель с ума,
И лишь в театре по заказу
Стояла снежная зима.
Как будто дело было в снеге…
Томил и город, и причал,
И он немного был Онегин,
Немного Ленский и скучал.
Всё было чуждо — разноречье
И моря Чёрного разгул.
И он мечтал о Чёрной речке
На том скалистом берегу.


* * *

Вход с улицы, и затуханье вечера,
Шум голосов…
И думаешь: ну что здесь вечного?
Да всё, да всё, —
Что помнилось и что забылось вроде бы,
Сверкнув на миг,
И перемены в море, в городе
И в нас самих,
И тот маяк, с историей повенчанный,
Аэродром,
На тротуаре, как сосуды, трещины,
Письмо домой, что так и не отвечено,
И поиски ответов под пером…


Притча

Наступили тёмные времена.
За окном — непроглядней морского дна.
Во дворах залегла тишина.

…И отец возвратился
Из дальних морей.
С ним причалило прошлое, встало на рейд
И зажгло луну во дворе.

И дивились в соседних дворах — как светло!
И всю ночь восклицали — вот повезло!
А к утру у всех рассвело.

И дворы убедились:
Никаких чудес.
Просто в каждый вернулся отец.


* * *

Старые фотографии.
Виды знакомых мест.
Города биография,
В гуще прохожих — отец
Вдруг проявился… Присмотришься —
Нет, это чей-то другой.
Столб подпирает кореша.
Выгнулся мост дугой.
В шапочке белой резиновой
Пляжница, как поплавок.
Рядом волна позирует
Так, что фотограф намок.
Тает июльская улица,
Тает волшебный пломбир,
Тает душа-союзница,
Строится прежний мир.
Парк, карусель, на жирафе я
Делаю виражи.
Старые фотографии —
Катер в бессмертную жизнь.