Немецкая воинская часть остановилась в нашей деревне ранней весной 1943 года и находилась там до конца июня — кануна исторической битвы на Курской дуге. Это была необычная часть. Приехали они на лошадях-битюгах, запряженных в огромные фуры, обитые железом. Это были саперы или минеры.
В нашей хате поселилось пять солдат. Семью нашу выгнали в погреб и шалаш, накрывавший погребное хранилище. Трудно даже представить себе, как могли поместиться там девять человек: родители, бабушка и шестеро детей. Было еще прохладно. Кроме картошки из продуктов у нас ничего не было.
Относились к нам новые постояльцы по-разному. Лютовал немец, которого сослуживцы звали Петлан. Больше всех доставалось бедной маме. Ее заставляли топить печь, варить еду, убираться. Он орал на нее, отвешивал тумаки ни за что, ни про что. Нас, детей, презирал. Если мы попадались ему на глаза, он проводил ребром ладони по горлу и кричал: "Руски Иван — капут". Один из немцев — рядовой лет сорока по имени Шуберт — казался, правда, необычным оккупантом на фоне других: угощал детей леденцами в трубочках, иногда даже шоколадом, беззлобно трепал волосы ребят. Но это было исключение. Остальные, молодые немцы, заботились, казалось, лишь о поиске самогона и молодых женщин. В доме соседей, семьи деревенского печника Алёши, ушедшего на фронт в самом начале войны, жила беженка из соседней деревни — молодая, красивая девушка лет двадцати, она редко выходила из дома, пряталась от оккупантов на чердаке дома. Молодые немцы, изрядно выпив, узнали про существование девушки и принялись ее разыскивать. Настигли бедняжку вечером и всю ночь ее насиловали. Люди слышали крики жертвы фашистов, ее мольбы о помощи…
Тем временем к немцам стала приходить молодая одинокая Шура Губанова, известная тем, что до войны отсидела несколько лет в тюрьме за воровство. Немцы приказали маме больше в хату не заходить, сказали, что теперь у них есть новая служанка. Мы видели, что Шура примерно час наводила порядок, а потом к ней выстраивались в очередь наши постояльцы. Принимала она их по одному. Один заходил в дом, остальные оставались на крыльце, гогоча и подкалывая друг друга. Вышедшего из хаты, довольного, сменял следующий. Шура уходила домой "умиротворенная", с хлебом, консервными банками, шоколадом. Однажды мама, видевшая эту картину, не выдержала и стала стыдить Шуру за разгульное поведение, но та принялась угрожать, обещала попросить немцев всех нас расстрелять. Начала с того, что пожаловалась Петлану, и тот на наших глазах отстегал маму кнутом, которым погоняли лошадей. Кроме кровавых рубцов на теле, у нее был травмирован глаз. Жало-ваться было некому.
Правда, потом к маме подходил Шуберт, стал ее успокаивать, и, оглядываясь по сторонам, убедившись, что за ним никто не наблюдает, отпускал явные ругательства в адрес своих сослуживцев. А однажды, остановив моего старшего брата Николая (ему было 14 лет, он уже окончил семилетку и немного знал немецкий язык), рассказал, что недалеко от наших мест зимой сорок второго года погиб его единственный родной брат. Шуберт сказал, что ненавидит войну и во всем винит Гитлера: "Пусть он и Сталин воюют между собой". Как бы в подтверждение своих слов он стучал кулаками друг о друга…
Ближе к концу июня сорок третьего вся воинская часть по тревоге покинула деревню и направилась к месту предстоящей битвы на Орловском выступе Курской дуги. До нас отчетливо доходил грохот орудий и разрывов бомб с передовой. Недели через две звуки боев стали доноситься еще отчетливее, фронт приближался, а это значило — немцы дрогнули и пятятся назад. В деревне появилась полевая жандармерия и объявила "эвакуацию на запад". Дома осталась только 80‑летняя бабушка Настасья и другие совсем уж пожилые соседи — как они говорили, "помирать дома". А нас почти два месяца гнали пешком, куда — мы не знали, но в городе Почепе Брянской области нам удалось вырваться из огромного лагеря беженцев у реки Судость и ее притоков, окруженного охраной с собаками, в близлежащую деревню Игрушино. Там нас и освободили советские войска. В родную деревню вернулись в октябре. И услышали от бабушки и соседей историю, в которую трудно была поверить, если бы ее не рассказывали очевидцы.
После спешного ухода немцев в деревню вошли советские войска. И тогда из нашего погреба с поднятыми руками вышел… немец. Его узнали бабушка, сосед Никита Иванович, другие. "Да это же Шуберт", — сказал кто-то. Он, видимо, давно задумал плюнуть на присягу фюреру, и — как бы случайно — отстал от своих, забравшись в знакомое ему убежище. Никита Иванович спокойно объяснил нашим солдатам и офицерам, что немец хорошо относился к жителям, осуждал войну и Гитлера. Военные накормили Шуберта… Надеюсь, что он терпеливо перенес плен и вернулся к своей семье — жене и трем детям. А его мать дождалась хотя бы одного сына. Вот такая история.
Но свое повествование я решил закончить другим, думаю, вполне уместным здесь рассказом.
Поселившихся в нашей хате немцев обслуживали два военнопленных, но не простых "невольников", а "особо доверенных". Жили в сенях, носили немецкую форму, но без знаков отличия. Их прилично кормили, а они исправно несли обязанности конюхов и ездовых. Мы узнали, что это были пленные из числа добровольно перешедших на сторону врага. Один из них — коренастый здоровяк с огромным мясистым лицом — представился нам как "Петро с Украины". Он почем свет ругал советскую власть, говорил, что после войны станет большим помещиком на западе Украины. А однажды рассказал, как переходил к немцам. Оказалось, что будучи разведчиком в одной из советских частей во время одной из вылазок в тыл неприятеля, Петро, чтобы перейти к фашистам, застрелил пятерых своих сослуживцев…
Прошло несколько десятилетий, и мне отчетливо вспомнился этот "Петро с Украины". И вот в какой обстановке. В 1960‑х и 1970‑х я работал в Представительстве СССР при ООН и в Секретариате ООН в Нью-Йорке. Как заядлый рыбак вместе со своими коллегами я часто рыбачил в соседнем штате Нью Джерси. Там водились огромные карпы, другая речная рыба. Как-то с нами по соседству рыбачили двое пожилых мужчин славянской внешности, разговаривавших между собой то на русском, то на украинском, а то и на ломаном английском. Узнав, что мы советские дипломаты, они поначалу старались избежать контакта с нами, но потом осмелели и сами заговорили с рыбаками-соседями. Мы пригласили их на пикник на берегу водоема, налили по стакану "Столичной", Мужчины, расслабившись, рассказали, что в США попали после войны из поверженной Германии. Оба родом с Украины. "Тут наших земляков — таких же, как мы — много собралось", — сказал один из них и назвал себя "Петро". И тут в моей памяти воскрес тот самый "Петро с Украины", прислуживавший немцам в оккупированной ими нашей деревне, расстрелявший своих коллег-разведчиков и перешедший затем к фашистам. Мне хотелось выудить у него как можно больше информации. Спросил, воевал ли он, служил ли в разведке… Услышав эти и другие наводящие вопросы, собеседник насторожился и ничего конкретного не ответил. Сказал лишь, что в 1943 году в Орле он женился на работавшей у немцев переводчице, а потом вместе с ней оказался в Германии. "С тех пор прошло слишком много лет", — резко отрубил он, завершая беседу.
Петро подошел к своему напарнику, они о чем-то поговорили и вскоре, не попрощавшись, покинули водоем. Больше на рыбалке мы их не видели. А я тогда подумал: не тот ли это "Петро с Украины"? Таких убийц и предателей осело тогда за рубежом немало. Вспомнил я, как они с белыми повязками на руках с надписью "украинец" били нас прикладами во время эвакуации из деревни на запад. А ныне их дети, внуки и правнуки с черными флагами со свастикой расправляются с инакомыслящими, убивают братьев‑славян на юго-востоке Украины. Такова трагическая "преемственность поколений".