Муза вышла из-за стола
и, похерив литературу,
молча и бесстрашно легла
грудью на мою амбразуру.
А когда затихла стрельба,
эта продувная шалава
улыбнулась мне – как судьба,
как литературная слава.

…проснёшься ещё до рассвета
и сразу начнёшь рифмовать –
вакантное место поэта
с утра не должно пустовать.
Накатишь, положим, частушку
(а по настроению – две),
лежишь на диване, как Пушкин,
и всякое чмо в голове.

Поэт – окаянного рода
создание, и потому
его понимает природа
и время послушно ему.
А если его окаянство
уходит на гамбургский счёт,
тогда исчезает пространство
и время по венам течёт.

…и серафим передо мной
явился в час урочный:
он был небритый и больной,
нетрезвый и порочный.
Летал себе навеселе,
перстами не касался,
но оказался на Земле –
с похмелья оказался.
Его душа изнемогла
и на колени пала,
нетопыриные крыла
торчали, как попало.
Он из породы бедолаг.
Я их не обеляю,
но говорю ему: – Земляк,
восстань, опохмеляю!

Не в какой-то преисподней,
а буквально за углом
плакал Ангел в подворотне,
укрываючись крылом.
Два нетрезвых гражданина,
незадолго до того,
дали Ангелу по нимбу,
дабы выключить его.
Что бывает в мире хуже
человеческого зла? –
и лежали прямо в луже
перья с белого крыла.
Напоследок я сегодня
пожалею тех двоих,
ибо Ангел в подворотне
был Хранителем для них.

Батареи, не веря весне,
понемногу тепла добавляли.
Я фрамугу открыл на окне –
сквозняки
     по квартире
             гуляли.
Очертания прошлого дня
исчезали по мере заката;
разве, милая, ты виновата,
что весна разлюбила меня?
А тебя
    унесло
         сквозняком,
но пропахли твоими духами
три звезды над моими стихами
и над выморочным коньяком.

Пасха –
чудо,
целованье,
ликование кругом,
а какой-то пьяный Ваня
пнул собаку сапогом.
В день высокого Завета
и поверженного зла
чем ему собака эта
не по норову была?
Неужели настроенье
человека таково,
чтобы в это Воскресенье
пнуть живое существо?..
Сколько мы не вопрошали,
разобраться не могли –
черти следом поспешали,
Ваню под руки вели.

То собака бездомная лает,
то соседка похмельно поёт:
злая брага по жилам гуляет
и до света уснуть не даёт.
Я закуклился в дачном посёлке,
и вторую неделю подряд
одиноко на Млечном просёлке
огородные звёзды горят.
Электричка поёт из-за леса,
как последний живой соловей,
и лежит дымовая завеса
на судьбе и планиде моей.
Снова я до рассвета не лягу
и, пока догорает звезда,
буду пить окаянную брагу
да соседку любить иногда.

Не подвела, не опоздала:
навеселе и налегке
стояла около вокзала
с нелепой сумочкой в руке.
Все тайны жизни – в косметичке!
Но это горе – не беда;
мы на последней электричке
закатимся невесть куда.
В колониальном лесопарке,
с поэзией накоротке,
уговорим бутылку "Старки"
на деликатном языке.
Дай руку или что иное –
в тени планеты мы одни.
Существование земное
всегда безумию сродни.
Влюбиться никогда не поздно:
поют ночные соловьи,
и фантастические звёзды
горят, как праздники мои!

По натуре не хозяйка,
но – с утра и дотемна –
возле моря, словно чайка,
ходит женщина одна.
А когда вода залива
отражает море звёзд,
у неё неторопливо
отрастает рыбий хвост.

Мне порой бывает жалко
человеческого, но,
может быть, она – русалка
и наяда заодно.
А различье между нами
только в том, что нас потом
унесут вперёд ногами,
а её – вперёд хвостом.

Есть у меня одна знакомая
и – говорю без дураков –
я для неё как насекомое
в её коллекции жуков.
Поскольку силой убеждения
не усмирить живую плоть,
ей доставляет наслаждение
мужское сердце проколоть.
Пришпилит маленькой иголочкой,
не хуже всякого врача,
и будешь ты лежать на полочке,
закрылками не стрекоча.
Поэтому, во избежание
того, что не произойдёт,
я разлюблю её заранее
и полечу,
как самолёт.

От почитателей не скрою:
по молодому портвешку
я, поздней осени порою,
люблю сидеть на бережку.
То как природа увядаю,
то расцветаю кое-где –
сижу себе и наблюдаю
различный мусор на воде.
Портвейн осеннего разлива
переливается во мне,
загадочней императива
на поэтической волне.
Неподалёку, по соседству,
мамаша девочек пасёт,
река, впадающая в детство,
фуфло какое-то несёт.
А жизнь моя, как запятая,
не дорога себе самой,
покуда осень золотая
не стала белою зимой.

Отчего, скажи на милость,
на какой такой предмет
этой ночью мне приснилась
песня юношеских лет:
там красивая такая
отражается в трюмо
и поёт, не умолкая,
Сальваторе Адамо.
Только время, априори,
человеку не судья –
Сальваторе, Сальваторе,
спета песенка твоя.
Что упало, то пропало;
мы не выкрутимся, но
даже то, чего не стало,
в зеркалах отражено.

Как по молодости, помнится,
подфартило дураку:
стала Муза мне любовницей,
прилетала по звонку.
Выметала все дебелые
пересуды за порог,
а потом – от страсти белые –
крылья били в потолок!
Интересно получается:
времени наперекор,
штукатурка осыпается
до сих пор.